Ужасно жалею, что не дано мне воровских талантов. И правда, разве обучение этому делу не должно входить в воспитание человека, занимающегося интригами? Разве не забавно было бы стащить письмо или портрет соперника или вытащить из кармана недотроги то, что может её разоблачить? Но родители наши ни о чём не думают, а я хоть и думаю обо всём, но только убеждаюсь, как я неловок и как мало могу помочь делу.
... она придумала молиться богу, чтобы он помог ей забыть любимого, а так как она поминутно молится об этом, то и находит способ беспрестанно думать о нем.
Труднее всего в любовных делах — это писать то, чего не чувствуешь. Я имею в виду — правдоподобно писать: пользуешься ведь всё одними и теми же словами, но располагаешь их не так, как следует, или, вернее сказать, располагаешь их по порядку — и всё тут. Перечитайте своё письмо: оно написано так последовательно, что каждая фраза выдает вас с головой.
Ваше молчание ясно говорит, что в вашем сердце я не рождаю никакого отклика, оно и лучше всего доказывает ваше равнодушие и одновременно самым жестоким способом даёт мне это понять. Я не смею надеяться на ответ: любовь написала бы его не медля ни минуты, дружба – с радостью и даже жалость – с добрым чувством. Но и жалость, и дружба, и любовь равно чужды вашему сердцу.
Вы думаете, что мужчины любят так же, как и мы? Нет! Они любят счастье, которое испытывают; мы наслаждаемся счастьем, которое даём. Мужчины не могут посвятить себя только одной женщине...