20 цитат из книги «Юрий Визбор. Завтрак с видом на Эльбрус», ставших крылатыми

Ниже 20 цитат из книги «Юрий Визбор. Завтрак с видом на Эльбрус»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Надежда есть стремление к обману. Собственно говоря, надежда — это и есть обман.

   Надежда есть стремление к обману. Собственно говоря, надежда — это и есть обман.

   — Павел Александрович · книга
2. «

   — Бог ты мой! — сказала Елена Владимировна. — Как всё же прекрасно возвращение! Я и не знала, что так скучаю по всему этому! — Возвращение всегда опасно, — сказал я. - Чем? — Ностальгией по прошлому визиту. Она сняла очки и с интересом направила на меня, именно направила, другого слова нет, глаза, полные ясной бирюзы, которая ещё не полиняла от слёз и не вытерлась о наждак бессонницы. Наверняка она знала убойную силу этого прямого удара. — В конце концов, — медленно сказала она, — когда зеркало разбито, можно смотреться и в осколки.

   — Бог ты мой! — сказала Елена Владимировна. — Как всё же прекрасно возвращение! Я и не знала, что так скучаю по всему этому! — Возвращение всегда опасно, — сказал я. - Чем? — Ностальгией по прошлому визиту. Она сняла очки и с интересом направила на меня, именно направила, другого слова нет, глаза, полные ясной бирюзы, которая ещё не полиняла от слёз и не вытерлась о наждак бессонницы. Наверняка она знала убойную силу этого прямого удара. — В конце концов, — медленно сказала она, — когда зеркало разбито, можно смотреться и в осколки.

   — Елена Владимировна Костецкая · книга
3. «

   ... Ровно через двадцать четыре часа я стоял у гостиницы «Чегет» в горах Кавказа. Луна всходила из-за пика Андырчи. Перевалившиеся через гребень облака, освещённые луной, были белы, как привидения. Над перевалом Чипер-Азау то и дело открывался из-за облаков фонарь Венеры, окружённый светлым ореолом. На небольшой высоте над горами быстро и молча прошёл искусственный спутник. Ветер бродил по верхушкам сосен, шумела река. В природе был полный порядок. Она никому не изменяла, но и никого не любила.

   ... Ровно через двадцать четыре часа я стоял у гостиницы «Чегет» в горах Кавказа. Луна всходила из-за пика Андырчи. Перевалившиеся через гребень облака, освещённые луной, были белы, как привидения. Над перевалом Чипер-Азау то и дело открывался из-за облаков фонарь Венеры, окружённый светлым ореолом. На небольшой высоте над горами быстро и молча прошёл искусственный спутник. Ветер бродил по верхушкам сосен, шумела река. В природе был полный порядок. Она никому не изменяла, но и никого не любила.

   — Павел Александрович · книга
4. «

   Надежды нет. Может быть, произойдет чудо. Не моя и не твоя вина, что я встретился тебе таким уродом. Как в старом анекдоте: она жила с одним, но любила другого. Все трое были глубоко несчастны.

   Надежды нет. Может быть, произойдет чудо. Не моя и не твоя вина, что я встретился тебе таким уродом. Как в старом анекдоте: она жила с одним, но любила другого. Все трое были глубоко несчастны.

   — Павел Александрович · книга
5. «

   ... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер, и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых», — сказала моя дочь. Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности, — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти, ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека, рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда, до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви. <...> «Мне пора на витрину, — думал я, — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда. Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.

   ... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер, и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых», — сказала моя дочь. Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности, — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти, ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека, рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда, до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви. <...> «Мне пора на витрину, — думал я, — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда. Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.

   — Павел Александрович · книга
6. «

   Для того, чтобы увидеть звезды, с каждым годом все дальше и дальше надо уезжать от дома...

   Для того, чтобы увидеть звезды, с каждым годом все дальше и дальше надо уезжать от дома...
7. «

   — Как у тебя подвигается роман? — Ничего, — сухо ответил я. <...> — Я хочу тебя предостеречь. Таких, как она, не обманывают... — Обманывают всех, — сказал я. — Ну я в том смысле хотел выразиться, что ты её не должен обмануть. - Ты не мог бы выразиться яснее? — спросил я. — Мог бы. Если в тебе слит весь бензин, — быстро ответил Сергей, — не обещай попутчику дальнюю дорогу.

   — Как у тебя подвигается роман? — Ничего, — сухо ответил я. <...> — Я хочу тебя предостеречь. Таких, как она, не обманывают... — Обманывают всех, — сказал я. — Ну я в том смысле хотел выразиться, что ты её не должен обмануть. - Ты не мог бы выразиться яснее? — спросил я. — Мог бы. Если в тебе слит весь бензин, — быстро ответил Сергей, — не обещай попутчику дальнюю дорогу.

   — Павел Александрович · книга
8. «

   Я уважаю чужие взгляды даже в том случае, если их не разделяю. Разумеется, если дело идет об истинных убеждениях. <...> Но заметьте – я не считаю нужным обращать кого-нибудь в свою веру.

   Я уважаю чужие взгляды даже в том случае, если их не разделяю. Разумеется, если дело идет об истинных убеждениях. <...> Но заметьте – я не считаю нужным обращать кого-нибудь в свою веру.
9. «

   Не может быть все так быстро. Быстро полюбил, быстро жил, быстро расстался, быстро забыл, быстро снова полюбил. Чепуха. Клин выбивается клином только при рубке дров.

   Не может быть все так быстро. Быстро полюбил, быстро жил, быстро расстался, быстро забыл, быстро снова полюбил. Чепуха. Клин выбивается клином только при рубке дров.

   — Павел Александрович · книга
10. «

    У нас растёт число образованных людей и стремительно уменьшается число культурных. <...> Образование – это часть культуры. Только часть.

    У нас растёт число образованных людей и стремительно уменьшается число культурных. <...> Образование – это часть культуры. Только часть.

    — Сергей Леонидович Маландин «Бревно» · книга
11. «

    ...машинистке Марине – стиляге и дикой, совершенно фантастической врунихе. Когда она говорила: «Здравствуйте, меня зовут Марина», можно было ничуть не сомневаться, что одно из четырёх слов было враньём.

    ...машинистке Марине – стиляге и дикой, совершенно фантастической врунихе. Когда она говорила: «Здравствуйте, меня зовут Марина», можно было ничуть не сомневаться, что одно из четырёх слов было враньём.
12. «

    Ну, Боря — академик по бабам. От него живьём ещё никто не уходил. Если он свалит её, то привет горячий.

    Ну, Боря — академик по бабам. От него живьём ещё никто не уходил. Если он свалит её, то привет горячий.

    — Павел Александрович · книга
13. «

    Я не могу тебе сказать — не будь дураком, этот совет уже опоздал. Но я могу тебе сказать — не будь смешным.

    Я не могу тебе сказать — не будь дураком, этот совет уже опоздал. Но я могу тебе сказать — не будь смешным.

    — Сергей Леонидович Маландин «Бревно» · книга
14. «

    Я многое забыл. Память моя, как рыбацкая сеть, рвалась, оберегая себя, если поднимала со дна слишком тяжелые и мрачные валуны воспоминаний.

    Я многое забыл. Память моя, как рыбацкая сеть, рвалась, оберегая себя, если поднимала со дна слишком тяжелые и мрачные валуны воспоминаний.

    — Павел Александрович · книга
15. «

    — Мы — болваны! — повторил он. — Что-то мы не усекли в этой жизни. Я, знаешь, стал завидовать ребятам, у которых есть семья. И не вторая, а первая. Ну, было у них там что-то, было. Она хвостом крутила, он рыпался, но в общем-то перевалили они через эти рыданья, и вот они уже друг для друга родные люди. Я ведь, Паш, мог бы с Маринкой жить-то. Мог. — Ну, вспомнил! — сказал я. — Сколько ты её не видел? — Шесть лет. А снится мне каждую ночь. <...> Полгода назад, помнишь? Я позвонил? <...> Я в этот день Маринку в метро встретил. Не встретил, а просто стоял, читал газету, поднял глаза — она передо мной стоит. Фейс ту фейс. Я даже не смог ничего сказать. Она стоит и плачет, не всхлипывает, ничего, просто слёзы льются. И вышла сразу. На «Комсомольская — кольцевая». Ушла и не обернулась. <...> Бревно некоторое время шел молча, потом тихо и даже как-то жалко сказал: — Ну я, конечно, пытаюсь от неё загородиться. Работой, поездками, наукой... Но надолго этого не хватит. Я на пределе. — Ты что-нибудь собираешься делать? — Не знаю. Там какая-никакая, но семья у неё с этим артистом, сам я тоже... не соответствую званию вольного стрелка. Но жить так не могу. Не знаю.

    — Мы — болваны! — повторил он. — Что-то мы не усекли в этой жизни. Я, знаешь, стал завидовать ребятам, у которых есть семья. И не вторая, а первая. Ну, было у них там что-то, было. Она хвостом крутила, он рыпался, но в общем-то перевалили они через эти рыданья, и вот они уже друг для друга родные люди. Я ведь, Паш, мог бы с Маринкой жить-то. Мог. — Ну, вспомнил! — сказал я. — Сколько ты её не видел? — Шесть лет. А снится мне каждую ночь. <...> Полгода назад, помнишь? Я позвонил? <...> Я в этот день Маринку в метро встретил. Не встретил, а просто стоял, читал газету, поднял глаза — она передо мной стоит. Фейс ту фейс. Я даже не смог ничего сказать. Она стоит и плачет, не всхлипывает, ничего, просто слёзы льются. И вышла сразу. На «Комсомольская — кольцевая». Ушла и не обернулась. <...> Бревно некоторое время шел молча, потом тихо и даже как-то жалко сказал: — Ну я, конечно, пытаюсь от неё загородиться. Работой, поездками, наукой... Но надолго этого не хватит. Я на пределе. — Ты что-нибудь собираешься делать? — Не знаю. Там какая-никакая, но семья у неё с этим артистом, сам я тоже... не соответствую званию вольного стрелка. Но жить так не могу. Не знаю.

    — Сергей Леонидович Маландин «Бревно» · книга
16. «

    Наверно, только после тридцати лет я стал проникаться мыслью, что самое страшное в жизни – это потерянное время. Иногда я буквально физически чувствовал, как сквозь меня течёт поток совершенно пустого, ничем не заполненного времени. Это терзало меня. Я чувствовал себя водоносом, несущим воду в пустыне. Ведро течёт, и драгоценные капли отмечают мой путь, мгновенно испаряясь на горячих камнях. И самому мне эта вода не впрок, и напоить некого. Я смутно подозревал, что не может это ведро быть бесконечным, что вон там, за выжженными солнцем плоскогорьями, я как раз и почувствую жажду. Но ведро течёт, и нет никаких сил остановить потерю.

    Наверно, только после тридцати лет я стал проникаться мыслью, что самое страшное в жизни – это потерянное время. Иногда я буквально физически чувствовал, как сквозь меня течёт поток совершенно пустого, ничем не заполненного времени. Это терзало меня. Я чувствовал себя водоносом, несущим воду в пустыне. Ведро течёт, и драгоценные капли отмечают мой путь, мгновенно испаряясь на горячих камнях. И самому мне эта вода не впрок, и напоить некого. Я смутно подозревал, что не может это ведро быть бесконечным, что вон там, за выжженными солнцем плоскогорьями, я как раз и почувствую жажду. Но ведро течёт, и нет никаких сил остановить потерю.
17. «

    «Паша, нужно жить так, будто сегодняшний день – последний день твоей жизни!» Да-да, это очень умно, думал я. Я даже пытался следовать этой доктрине. Только потом я понял, что такой образ жизни приводил к катастрофической, стопроцентной потере времени. Этот способ общеизвестен. Он называется – суета.

    «Паша, нужно жить так, будто сегодняшний день – последний день твоей жизни!» Да-да, это очень умно, думал я. Я даже пытался следовать этой доктрине. Только потом я понял, что такой образ жизни приводил к катастрофической, стопроцентной потере времени. Этот способ общеизвестен. Он называется – суета.
18. «

    — У неё с прошлым её мужем было что-то серьёзное, — сказал Слава. — Что-то типа любви. В таких ситуациям плохо быть вторым. Лучше всего — третьим. — Это кто же вычислил! — спросил я. — Я, — ответил Слава. — Да и это очевидно! На второго падает вся ответственность, что он не похож на первого. Или наоборот что похож. Его сравнивают. Он всегда недостаточно хорош. Он не так шлёпает домашними тапочками, как предыдущий. Жуёт с каким-то хрустом (тот жевал, может быть, и более отвратительно, но по-родному). Оба не мыли после себя ванную, но то, что не моет второй, — это раздражает, потому что этим он напоминает первого. И так далее. Далее до развода. Полгода-год мадам живёт в одиночестве, и теперь ей оба кажутся негодяями — первый, который бросил её, и второй, которого бросила она. И здесь, когда тоска достигает апогея, появляется третий. Скромный такой товарищ с едва наметившейся лысинкой. Физик-практик-теоретик, член добровольной народной дружины. Вот он-то и снимет весь урожай с поля, на котором до него добросовестно работали два ударных труженика.

    — У неё с прошлым её мужем было что-то серьёзное, — сказал Слава. — Что-то типа любви. В таких ситуациям плохо быть вторым. Лучше всего — третьим. — Это кто же вычислил! — спросил я. — Я, — ответил Слава. — Да и это очевидно! На второго падает вся ответственность, что он не похож на первого. Или наоборот что похож. Его сравнивают. Он всегда недостаточно хорош. Он не так шлёпает домашними тапочками, как предыдущий. Жуёт с каким-то хрустом (тот жевал, может быть, и более отвратительно, но по-родному). Оба не мыли после себя ванную, но то, что не моет второй, — это раздражает, потому что этим он напоминает первого. И так далее. Далее до развода. Полгода-год мадам живёт в одиночестве, и теперь ей оба кажутся негодяями — первый, который бросил её, и второй, которого бросила она. И здесь, когда тоска достигает апогея, появляется третий. Скромный такой товарищ с едва наметившейся лысинкой. Физик-практик-теоретик, член добровольной народной дружины. Вот он-то и снимет весь урожай с поля, на котором до него добросовестно работали два ударных труженика.

    — Павел Александрович · книга
19. «

    Мама, когда-то совершенно потрясенная ремонтом квартиры, долгое время после этого говорила: «Это было до ремонта» или «Это было уже после ремонта».

    Мама, когда-то совершенно потрясенная ремонтом квартиры, долгое время после этого говорила: «Это было до ремонта» или «Это было уже после ремонта».
20. «

    Посмотрел на шестой полосе — нет ли там некролога по мне. Нет, всё нормально. Когда спрыгиваешь с поезда, локомотив не чувствует этого. И уже в номере, стоя под душем, я подумал, что и вправду метафоричность обманывает нас, а все сравнения неточны, даже лживы. Никакого поезда нет и не было. Я просто убежал от своим проблем. Драпанул. И теперь, <...> пытаюсь обвинить всех, кроме себя.

    Посмотрел на шестой полосе — нет ли там некролога по мне. Нет, всё нормально. Когда спрыгиваешь с поезда, локомотив не чувствует этого. И уже в номере, стоя под душем, я подумал, что и вправду метафоричность обманывает нас, а все сравнения неточны, даже лживы. Никакого поезда нет и не было. Я просто убежал от своим проблем. Драпанул. И теперь, <...> пытаюсь обвинить всех, кроме себя.

    — Павел Александрович · книга