Клятвы — это хрупкие цепи, пыль да вода. Камень разобьется об камень. Покрепче! Если нас к друг другу прилепят, но не навсегда. Значит, мы пришьем себя сами — навечно.
А что не так-то, вроде было нам весело - Так весело, что теперь друг друга бесим. А я тебя такой, какой ты есть, так и не видел, И наши случки нам кто-то за любовь выдал.
Чёрный поезд, раз-два, плачут дети и вдова Чёрный поезд, три-четыре, ты не спрячешься в квартире Чёрный поезд, пять-шесть, просто так в него не сесть Семь-восемь, не грусти Девять-десять, Бог простит.
На запад солнца, к югу от границы, Там жизнь моя несется на излете сбитой птицей. И мне кажется, еще вчера я с клумбы рвал цветы, Но, мама-мама, большие мальчики уже седые...
Луч солнца разбудил, но я не открываю глаз, Мама испекла торт, цветы, линейка, первый класс. Пока лишь только лямки ранца давят не плечи, Между мной и взрослым человеком целая вечность.
Как в фантастическом рассказе вижу сияния над головами людей, это не знак святости, Это признак разложения на уровне морали, убеждений, принципов, идей. Запах гниения уже привычен для ноздрей, трупные пятна на лицах взрослых и детей. Самоликвидация на ментальном уровне, нация прыгает в пропасть с криком «чур меня». Скоро мы вымрем все как мамонты. Молодые мамы с «Ягуаром» и «Парламентом». Кто что мутит, тот то и выхватит, каждый будет наказан по своим прихотям.
Этот воздушный шар не выдержит всех, Он просто лопнет как на пышной фемине корсет. Или накопленный хлам и нами же вскормленный грех, Не дадут этой конструкции взмыть вверх.
Как части паззла, двое стали одним целым И это не просто метафора постельных сцен. Одно сердце на двоих, одна мечта, Лишь бы в этом плавании выдержала мачта.
Господи, ты сценарист и режиссер моей жизни. Скажи, сколько серий мне еще, зубы стиснув Искать смысл между строк недоставленных писем? Ведь тут не сказка, а ты не Уолт Дисней.
Мой Глеб Самойлов ещё сидит на стуле, Мой Фил Ансельмо ещё с «Пантерой» в туре, Мой Виктор Цой ещё не купил москвич, Мой Курт Кобейн ещё не подсел на герыч.