Про меня не такое расскажут, не такое небось наплетут, Дескать, бражничал, дескать, куражил, я расхаживал барином тут. Дайте-дайте мне песен рассейских я босой обойду полстраны. Распростился я с юностью вешней, но осталось похмелье весны.
Я растяну гармошечку и пальцами пройдусь, Жизнь до чего ж хорошая, что еле я держусь. Жена как окаянная всё требует ишо, ишо! Работа постоянная, всё вроде хорошо.
Нету у меня никого, кроме Родины-матушки. Да! Нету у меня никого, кроме ветра-дружка. Ох, да помолись за меня, сиротинушку, батюшка. Ты помолись за меня, помолись за меня,
Не валяй дурака, Америка, Вот те валенки, мерзнешь, небось. Что Сибирь, что Аляска — два берега: Баня, водка, гармонь и лосось. Баня, водка, гармонь и лосось.
Ты не жалей ту листву — так случилось, так надо. Выше свободы — печаль, только как угадать? Будут снега на снега растревожено падать, Эту любовь, как и я, по дорогам искать.
Когда минуты роковые настают, И волны чёрные до неба достают, В недобрый час, в недобрый раз. Мы повторяем, как все люди на Руси, «Помилуй, Господи, нас грешных и спаси» в который раз, в который раз.
Батька Махно смотрит в окно, на дворе темным-темно. На посту стоит монах, еле-еле на ногах. Спит монастырь, дремлет село, мошки бьются о стекло. Звезды светят и луна, а в округе тишина.
Синее море, только море за кормой. Синее море, и далек он, путь домой. Там за туманами, вечными, пьяными, Там за туманами берег наш родной. <...> Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт. Верит и ждет земля родных своих ребят. Там за туманами, вечными, пьяными, Там за туманами жены их не спят. Там за туманами, вечными, пьяными...
Шагаю в кепочке-малокозырочке, а у самого темени дырочка. Веселей, народ, эх, давай, страна, Пролетарское грянем ура! Шагаю в кепочке-малокозырочке, а у самого темени дырочка. Песня хороша, развернись, душа. Кто сказал, что мы плохо жили?... Ша! Кто сказал, что мы жили зря?... Ша!