Синее море, только море за кормой. Синее море, и далек он, путь домой. Там за туманами, вечными, пьяными, Там за туманами берег наш родной. <...> Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт. Верит и ждет земля родных своих ребят. Там за туманами, вечными, пьяными, Там за туманами жены их не спят. Там за туманами, вечными, пьяными...
Ты не жалей ту листву — так случилось, так надо. Выше свободы — печаль, только как угадать? Будут снега на снега растревожено падать, Эту любовь, как и я, по дорогам искать.
Шагаю в кепочке-малокозырочке, а у самого темени дырочка. Веселей, народ, эх, давай, страна, Пролетарское грянем ура! Шагаю в кепочке-малокозырочке, а у самого темени дырочка. Песня хороша, развернись, душа. Кто сказал, что мы плохо жили?... Ша! Кто сказал, что мы жили зря?... Ша!
Про меня не такое расскажут, не такое небось наплетут, Дескать, бражничал, дескать, куражил, я расхаживал барином тут. Дайте-дайте мне песен рассейских я босой обойду полстраны. Распростился я с юностью вешней, но осталось похмелье весны.
Если pадость на всех одна, на всех и беда одна, Моpе встает за волной волна, а за спиной — спина. Здесь у самой кpомки боpтов, дpуга пpикpоет дpуг, Дpуг всегда уступить готов место в шлюпке и кpуг.
По высокой траве Сколько зим, сколько лет, Сколько вод утекло, Сколько жизни прошло без меня, Сколько жизни ушло от меня. Я вернулся домой, но виски сединой Припорошило в дальних краях, Да и грудь вся в сплошных орденах.
Батька Махно смотрит в окно, на дворе темным-темно. На посту стоит монах, еле-еле на ногах. Спит монастырь, дремлет село, мошки бьются о стекло. Звезды светят и луна, а в округе тишина.
Нету у меня никого, кроме Родины-матушки. Да! Нету у меня никого, кроме ветра-дружка. Ох, да помолись за меня, сиротинушку, батюшка. Ты помолись за меня, помолись за меня,
Давай за них, давай за нас, и за Сибирь, и за Кавказ, За свет далеких городов, и за друзей, и за любовь. Давай за вас, давай за нас, и за десант, и за спецназ. За боевые ордена, давай поднимем, старина.