Сегодня условия жизни в западном мире относительно комфортны по сравнению с теми тяжелыми временами. Хотя мы не достигли «рая для работающих людей», мы все же оказались к нему намного ближе, чем могли себе представить наши предки. Однако при всем этом благополучии и даже изобилии, имея возможность путешествовать по миру, получать любую информацию, покупать в магазине любые вещи и продукты вместо того, чтобы постоянно бороться за свое существование, почему мы все же несчастливы? Может быть, иллюзией является само представление о счастье?
Случается и так, что с приближением к пятидесятилетнему рубежу человеку начинает казаться, что его спутник напоминает ему родителя. Подумайте о тех немолодых людях, которые называют друг друга «Мать» и «Отец», «Мамочка» и «Папочка», «Мама» и «Папа». Такие обращения говорят о том, что изначальное влечение к партнеру в первую очередь определялось родительским имаго. Этот бессознательный образ проецировался на всех потенциальных партнеров, пока кто-то из них не оказался «подходящим» для того, чтобы «поймать» эту проекцию и «удержать» ее.
Искомый партнер должен быть постоянным и внушающим доверие, например, для создания такого же ощущения безопасности, которое раньше создавал родитель. Но чаще всего патология детско-родительских отношений приводит к конфликтам. Сколько детей, переживших насилие, вступили в отношения с насильниками, беспомощно воспроизводя первичную парадигму? Сколько детей алкоголиков, став взрослыми, нашли себе зависимых партнеров, с которыми вступили в созависимые отношения?
Вполне возможно, что большинство браков в истории человечества по современным меркам считалось бы «браком по расчету», ибо они заключались именно для рождения, защиты и воспитания детей, то есть для сохранения стабильности общества, для передачи из поколения в поколение системы социальных и религиозных ценностей, а также для направления анархичного либидо на достижение социально одобряемых целей.
Кажется, что все в жизни без исключения вертится вокруг этой странной штуки, которая называется любовью. Мы любим природу, мы занимаемся любовью, мы влюбляемся и разочаровываемся, мы гонимся за любовью и умоляем ее нас спасти. Романтическая любовь — так мы называем этот порыв — эта испепеляющая страсть, эта неистовая тоска по Возлюбленному (или по Возлюбленной), эта напряженная борьба, эта глубокая грусть при утрате Возлюбленного (или Возлюбленной), эта тревожная неопределенность относительно реального существования Другого — все это и многое другое является одновременно и величайшим источником энергии, и основным современным наркотиком.
Можно даже утверждать, что романтическая любовь по силе своего воздействия на человека заменила институт религии, так как она обладает величайшей мотивирующей силой и оказывает огромное влияние на нашу жизнь. Итак, поиск любви заменил поиск Бога.
В отношениях, столь сильно обусловленных прошлым, некоторые периоды жизни могут повторяться. Мы можем проецировать на другого свой образ Идеального Возлюбленного или/и принимать на себя такую же проекцию; или же мы можем проецировать на других людей свой страх и ненависть, а они, в свою очередь, могут проецировать их на нас. В таких случаях мы временно подвергаемся воздействию психоза, то есть сознание порабощается содержанием бессознательного. Призма прошлого опыта, через которую мы видим мир, искажает наше восприятие и создает совершенно иной диапазон возможностей выбора и их последствий.
Или же рассмотрим систему проецирования социопата. Получив в детстве серьезную эмоциональную травму, такой человек проецирует предательство своего Первого Другого на все человечество и не может вступать в отношения без постоянного осуществления над ними контроля. Утратив контроль над Другим, социопат переходит к насильственным действиям, бессознательно воспроизводя свое детское бессилие. Насилие над партнером — это проективный перенос прошлого в настоящее, который выражается в мрачном и постоянном воспроизведении эмоциональных травм.
То, что мы о себе не знаем, может и будет причинять боль и нам, и окружающим нас людям. В конечном счете осознание оказывается нашим нравственным долгом.
«Незаинтересованная» любовь Другого пробуждает в нас энергию: возрождает интерес к жизни, побуждает нас к странствию и заставляет обратиться к вечному.
В результате глубокая пропасть между материальным благополучием и жаждой тоскующей человеческой души отчасти заполнилась идеей романтической любви, фантазией о поиске человека, который придал бы смысл нашей жизни и деятельности и удовлетворил бы наши глубинные потребности. Романтическая любовь стала неким подобием безусловной и непререкаемой идеологии и приобрела почти религиозный смысл.
На английском языке слова любовь (love) и влюбленность (being in love) пишутся и звучат почти одинаково, поэтому люди их часто путают, и эта путаница приводит к плачевным результатам.
В этой книге я пишу о том, что каждый из нас несет в себе глубокую экзистенциальную травму, так называемую «травму сепарации». Будучи прочно связанными с матерью, находясь в ее чреве, мы внезапно отделяемся от нее во время родов, и тогда эта связь рвется и уже никогда не восстанавливается полностью. Поэтому глубинное стремление к воссоединению с матерью играет огромную роль в нашей жизни: оно проявляется и в употреблении наркотиков, и в поисках суррогатов этой связи в искусстве, и в уходе в религию, и — особенно в наше время — в романтической любви.
Задуматься над тем, кто мы и что происходит у нас внутри и в наших отношениях с другими, — это, наверное, самое лучшее из того, что мы можем сделать для другого человека: жены, друга или ребенка. Не осознавая той «внутренней программы», которая заложена у нас глубоко внутри, мы можем причинить вред тем людям, которым мы говорим о своей любви.
Нам следует признать, что характер наших отношений с окружающими определяется нашими первыми отношениями, которые мы когда-то интериоризировали и ощущаем как бессознательные, феноменологические отношения, в том числе и к самим себе. Из этих отношений к нам приходит ощущение глубины, движения и запрограммированности всего остального.