Ирвин Ялом. Мамочка и смысл жизни. Психотерапевтические истории

… жизнь нельзя откладывать на потом, её надо прожить сейчас, не оставлять до выходных, до отпуска, до того времени, когда дети пойдут в университет, до пенсии, когда уже не будет сил и возможностей. Я неоднократно слышал, как кто-то из участниц группы жаловался: «Ну почему я по-настоящему научилась жить только сейчас, когда моё тело изрешечено раком?»

У игральных костей нет памяти.

– Значит, это я – тот, кто притащил грязную лопату в дом? Айрин порывисто кивнула. – И это я пришёл на кухню в ботинках, облепленных могильной землёй? Айрин опять кивнула. На этот раз не так сурово. Может, благодаря моей быстрой реакции мне всё же удастся реабилитировать себя в её глазах. – И это я – тот, кто бранит вас за то, что вы цепляетесь за своё горе? Кто говорит, что вы хватили через край, и спрашивает, «зачем напрасно бередить себя»? Я – тот, кто копает могилу так размашисто, что гравий летит во все стороны? Я, чьи слова постоянно обижают вас? И это я – тот, кто пытается протиснуться между вами и вашим горем? И, несомненно, я – тот, кто встаёт у вас на пути в дверях и пытается силой влить вам в горло лекарство от горя? Айрин кивнула, слёзы заполняли её глаза и стекали по щекам. Впервые за три года отчаяния она открыто плакала в моём присутствии. Я протянул её бумажный носовой платок. Она дотянулась до моей руки. Мы снова были вместе.

Больше всего мы говорили о смерти. Еженедельно в моём кабинете встречались не двое, а четверо: я, Пола и две смерти – её и моя. Она [Пола] стала для меня любовницей смерти, познакомила меня с ней, научила меня думать о ней и даже помогла с ней подружиться. Я начал понимать, что смерть была оболгана прессой. Понимать, что, хоть в смерти и мало радости, она вовсе не чудовищное зло, швыряющее нас в какое-то невообразимо ужасное место. Я научился демифологизировать смерть, дабы увидеть её в истинном свете – как событие, как часть жизни, как конец дальнейших возможностей. «Это нейтральное событие, – говорила Пола, – а мы научились окрашивать его страхом».

… те, кого мы превращаем в миф, сами отягощены мифами. Они отчаиваются; они оплакивают смерть матери; они ищут возвышенного; а ещё они бунтуют против жизни, и порой им приходится калечить себя, чтобы покончить с самопожертвованием.

Вы не можете швырнуть правду в лицо пациенту: единственная настоящая правда – та, которую мы сами для себя открываем.

… столкновение с неминуемой смертью может подтолкнуть человека к мудрости и к новой глубине бытия.

Чужая смерть ставит нас перед лицом собственной смерти. Хорошо ли это? Следует ли поощрять такое противостояние в терапии горя? Говорят, не буди лихо, пока оно тихо. Вопрос: зачем раздувать пламя страха смерти в сердцах людей, потерявших близкого и без того придавленных к земле своей потерей? Ответ: потому что такое противостояние собственной смерти может дать толчок позитивным изменениям личности.

Пойти на компромисс один-единственный раз? Ирв, компромиссы не ходят по одному. Они плодятся.

Хороший психотерапевт создаёт новую терапию для каждого пациента.

Мы, потерявшие близких, научились отвечать так, как нужно исследователям. Мы научились: мир хочет, чтобы мы быстро оправились, и не любит тех, кто слишком долго цепляется за свои потери.

… я давно узнал, что если между двумя людьми есть что-то важное и они об этом не говорят, то они не будут говорить ни о чём другом значимом тоже.

Я почувствовал укол злой иронии: только теперь, когда я обманул Полу, она сочла меня достойным доверия, а мою помощь – реальной.

У меня есть убеждение, которое оказывает большое влияние на мой терапевтический подход: никогда не поверю, что осознавание реальности ведёт к безумию, а её отрицание – к здравомыслию. Я всегда относился к отрицанию как к врагу и бросал ему вызов при каждом удобном случае – и в терапии, и в личной жизни. Я не только сам всегда старался избавиться от всех личных иллюзий, сужающих моё мировоззрение, делающих меня меньше и зависимее, но и своих пациентов поощряю делать то же самое. Я убеждён: хотя прямая конфронтация с чьей-нибудь экзистенциальной ситуацией может вызывать страх и дрожь, но в конечном счёте она обогащает и исцеляет. Мой психотерапевтический подход можно выразить словами Томаса Харди: «…Лучшее в том, чтоб на худшее трезво взглянуть».

Люди любят себя, когда видят свой образ, любовно отражающийся в глазах человека, который им небезразличен.

… детям, которых в детстве обижали, часто трудно отделиться от своих дисфункциональных семей, в то время как дети хороших, любящих родителей вырастают и уходят гораздо легче. В конце концов, главная задача хорошего родителя – помочь ребёнку уйти из дома, ведь верно?