Я достал кошелёк, но Ахмад не взял деньги. — Заплатишь умением, — он указал на мои руки в мозолях. — Я не исцеляю тех, чья жизнь для других бесполезна.
Мальчик закричал: «Паук» и показал на меня пальцем. Я запрыгал, как сумасшедший, а паренёк заиграл на флейте мелодию, достойную рая. Я догадался, что не было паука, но не мог остановить свой неистовый танец — руки двигались сами: ласкали кого-то, к кому я не смел прикоснуться. Ноги перебирали по залу, перепрыгивали через преграды. Наконец мелодия оборвалась, я упал на пол. Твой дядя наклонился ко мне: — Теперь знаешь, что делать.
Я подглядывал в щели в женской части хаммама. У каждого греха семь оттенков: я решил, что если буду только смотреть, Всевышний не сильно меня покарает. Во дворе, глядя на бесстыдно раскрытые розы, я признался твоему дяде, что не могу ни о чём, кроме женщин, думать. Ахмад написал название большого города на бумажке и сказал: — Кто попробовал, тот знает. Если умён, скоро насытишься и устанешь. Если дурак, до конца жизни застрянешь в колесе коротеньких наслаждений.
Он отправил меня в город, где люди — хозяева своих ночей и проводят их, с кем пожелают; и такая свобода — большая мудрость, ведь когда можешь взять всё, берёшь немного.
Я направился к двери и с обратной стороны ворот прочитал надпись: Non mihi des aliis. — Что это значит? — Не для себя, а для других, — ответил Ахмад. — Кто так живёт, тот чист. Остальным нужно продолжать отмываться.
Я торговал зеркалами и однажды постучал в ворота с надписью: «Чистота — это половина веры». Твой дядя заметил круглое зеркальце у меня на груди и засмеялся: «Вот уж точно — в каждом мы видим своё отражение».
— Ты безобразно относишься к своему кораблю, — Ахмад похлопал меня по коленке. — А без него не переплыть море жизни. Ты же не хочешь, чтобы он затонул раньше? — Не хочу. Что мне делать? — Прежде чем положить что-то в рот, спроси себя: «Это поможет подольше сохранить мой корабль?» Если ответ: «Не знаю» — не ешь, не ошибёшься.
Латифа посмотрела на губы, которые никто не целовал лет пятнадцать. С Хасаном всё происходило наспех, в темноте, без единого звука. Латифа переключала канал, когда актёры занимались любовью. «Так не бывает», — говорила себе и старалась не вспоминать годы, когда Аналетт жила рядом: весь посёлок по ночам содрогался от её стонов.
Аналетт пахла клевером, прудом с лягушками, лошадиной гривой. Пахла жизнью, от которой Латифу отделяла стена измотанных женщин. «Живи как мы, потому что так надо», — повторял усталый хор. Латифа кивала, а сама искала Аналетт взглядом, как потерянный корабль ищет берег.
Аналетт не нравилась деревенским, потому что её руки «гуляли», а руки женщины всегда должны быть заняты делом. Зато в день, когда тряслись горы, Аналетт схватила Латифу своими свободными от забот руками и спрятала у себя в доме. По крыше стучали камни, глыбы катились мимо, Латифа плакала и дрожала. — Не бойся, с нами ничего не случится: я закопала под фундаментом кости мамы, — турчанка прижала Латифу к себе, как Айна никогда не прижимала, как бабушка не прижимала, не прижимала ни одна из женщин.