Надежда Жаглей. Дневник этнографа Неба

Песня не сткла должна бить в окне, А склеивать всех, кто сломлен.

Отстрадаем песенную чару, Горькой немоты проснулся час, Чтоб за нас поступки отвечали Всё, о чём поэзия у нас.

Часто происходит такое умилительное свойство: моя мать начинает перенимать какие-то мои жесты, цитаты, идеи, пообщавшись со мной, а потом говорит, что это она сама придумала, а это я, мол, за ней повторила — ну хочется ей быть всегда лучше своих дочерей, хочется в их глазах быть авторитетом и первооткрывателем. Врёт, а. Ну до чего ж мило-то врёт-то. Даже как-то ласково что ли. Но в защиту я перехожу всё-таки: «А вот и нет. А вот и ты за мной повторяешь!» На что получаю выпад: «Нет, ты за мной! Нет, ты!»

Культурное общество — это роскошь, которую мы создаем себе сами. Из самих себя.

Тешить бесов — это шутить, и шутить ни чем иным, как жизнью.

И считайте, я — мученик — Как любой, кто любит цветы. А потом понимает, Что из них прорастают шипы.

Если хотите, меня растопчите, повесьте ли, Но повесьте тогда как лампаду, в красном углу, Потому что я ни что иное как куролесенье, И говорю, чтобы развеять мглу.

Человек, лишенный собственной личности, не способен воспитать личность чужую.

Чтоб испортить мир, надо испортить женщину, и в 1917 году это очень хорошо понимали.

И мне больно, но это ведь стоит того, Чтоб лучше понять твою боль.

Искусство должно себя отстрадать, Закал драгоценный свой. Кто слезой не писал — не умеет писать. И мне больно. Но только бы завтра узнать, Что ты больше не чувствовал боль.

‎среди фанатиков идей, ‎среди убийц за славу ‎я жарю на грядущий день ‎себе немного сала. ‎средь перестрелок двух цитат: ‎нацистских и не очень, ‎стираю фартук, чтобы взять ‎на смену — он рабочий. ‎под лозунги пролетариата: «‎за дело предков белое!» — ‎иду спокойно я, ребята, ‎на производство хлеба. ‎и все вокруг всё гомонят, ‎что все они дворяне. ‎ну а у нас хлеба шумят — ‎не слышим, что сказали. ‎шумят хлеба, гудит конвеер, ‎обед в тринадцать с лишним. ‎и все мы твёрдо-твёрдо верим: ‎наш показатель выше. ‎и, выполнив сегодня план, ‎шагаем вновь домой ‎и агитируем за то, ‎что завтра — выходной. ‎

— Я помню, ты боишься больше всего на свете пустой жизни. — сказал Каратеев. — Пустой жизни не бывает. — Не сказал бы. — Пустой жизни не бывает, так как во всём есть промысел Божий, везде есть Бог. Каратеев помолчал с минуту, и неоднозначно кончил разговор недомолвкой: — А ты знаешь, ведь не во всём есть промысел Божий.

Песня должна, песня должна Песня должна быть смелой! Сколь её не души, а она — душа — Дышит голосом неба.

Если жизнь — это театр, то где эта жизнь? Вы советуете жить настоящим, но оно — в закулисье.

Мне яду сыплют прямо в пасть, ‎С кем — думала я — не пропасть.