— Мне кажется, Сережа, вы принимаете близко к сердцу всё, что вокруг происходит. — Признаюсь, что я искренне завидую вам, Феликс Иванович. Завидую вашей способности, спокойно смотреть на все мерзости и подлости, которые творятся вокруг нас. — Ну, это уж вы маху дали, голубчик. На какие такие мерзости и подлости я смотрю спокойно? — Я имею в виду этих пятерых раненых солдат, которых привезли сегодня. Вы знали про них? — Что именно? — Вы знали, что их ждёт дальше? — А почему вас это так сильно беспокоит, Сережа? — Потому что я их оперировал. А потом мне сообщили, что их ждет трибунал. Скажите, это правда? — А вам сказали, как они были ранены? — Какое это имеет значение? — Они напоролись на заградотряд... — Что, простите? — Вы, что, Сережа, не знаете, что позади атакующих на особо опасных участках фронта стоят отряды НКВД? Действительно, не знаете? — Нет. — Счастливый вы человек. А вы, хоть иногда, задумываетесь, на каком свете вы живёте? — И что же, эти, как вы их назвали, заградотряды, их что всегда выставляют? — Я же сказал, на особо опасных участках. Там, где командование не уверено в стойкости солдат. А проще говоря, когда солдат посылают на заведомую смерть... Что вы на меня так смотрите? Я что ли, выставляю эти заградотряды? Это война и у неё свои законы. — По-вашему, посылать людей на заведомую смерть — это закон? — Все, кто идут на войну, идут на заведомую смерть. Только одним везёт, а другим — нет. — А этим пятерым, повезло, по-вашему, или как? — Этим пятерым не повезло, они струсили. И были встречены огнем заградотряда. Вы думаете, их там было пятеро? Ваше счастье, что вы не видели, сколько их там полегло. — Конечно, откуда им было знать, что в них станут стрелять свои? — Что вы от меня-то хотите, гуманист вы паршивый? — Нет, ничего. Вероятно, я зря затеял этот разговор. Спасибо за правду, Феликс Иванович. — Правда. Что вам она эта правда? Вы допрыгаетесь, Сергей Андреевич, с этими вопросами, да.
— Твою статью даже читать никто не будет, пиши заявление по собственному желанию. — А если бы на ее месте были ваши девочки? — Ты думаешь, что говоришь? — Правду.
— Ты был так близок, Давид. Ты почти все выяснил. Тебе была уготована роль! И все же ты последовал за пастырем... — ... О'Брайен? — Вынужден отдать тебе должное, и умудрился же ты прожить всю жизнь свою совершенно невежественно! Ты глупец. Всё существование твоё ничего не значило. Лишь времени вопросом будет то, когда я доберусь до твоего ментовского дружка. Он кажется простой мишенью! — Ты ненастоящий! Ты ничего не добьешься! — О, Давид... Ты уже выполнил все мои просьбы за меня!
Я играю в шахматы, чтобы разгадать их секрет. В этих фигурках шумит кровь. Приложи ухо — и услышишь. Шу-шу. Шу-шу. Сердце перекачивает жизнь. Ем пешку — и слышу хруст разрываемого мяса. Ем фигуру — и слышу крик из глубины дерева. Я хочу сломать шахматы, выдавить из них правду. Понимаешь, о чем я?
Моего сына поднял с постели звук, который он слышал только однажды, много лет назад, ещё маленьким. Но он тут же его узнал. То был звук семейной тайны.
Болит ли у вас сердце? Это больно, потому что люди глупо верят в надежду. Надежду легко разрушить, она приводит вас в замешательство и причиняет боль, заставляя вас набрасываться. Это человеческие эмоции, которые разрушили будущее.
— Вы же нелюди, вы хуже зверей. — Ты, я слышал, в Орловской губернии коллективизацией командовал, было такое? — …Да. Я был представителем ЦК. — По твоему приказу все до последнего зерна забирали, гнилую картошку, и ту забирали? — Это была генеральная линия партии. Ликвидация кулачества как класса. — А мамка моя братишку моего младшего убила, чтобы нас, оставшихся, прокормить. Я братишку ел, а ты, сука подлючая, хлеб да сметану жрал, которую у нас отнял. — Я повторяю, я был представителем ЦК, и выполнял инструкции, это была генеральная линия партии… — Это чтоб люди друг дружку жрали – такая генеральная линия? Я, таким как ты, ни мать свою, ни братьев, ни дом, который вы у нас отняли, не прощу. Подыхать буду – не прощу...
Закатил господь глаза, Говорит пасмурно: Всё, что сделал я — всё напрасное. Всё, что выплакал долгой вечностью, Превратилось в говно человеческое. Всё, что верившие в меня выстрадали, Стало лишь безумия искрами. Даже с сыном моим история Принесла столько горя, бля... Если б смог бы я, то повесился На рогах у малого месяца. Только всей луны кряжести Не сдержать вины моей тяжести.
Если бы мы только могли видеть жизнь глазами друг друга, ненависти бы не было. Мы ненавидим то, чего боимся. А боимся того, чего не видим. Твой отец... мы будем стараться... но его Боги не позволят ему переменить взгляд. Если бы он мог, он бы понял, что ему не следовало обращать свой гнев против нас.