Начался просмотр, пришли зрители. Фильм в переводе назывался Girls, и все ждали, что будет шоу. И вдруг снег, эти ушанки, эти огромные сапоги, пилы. Я думаю: «Ну всe. В этой жаркой стране, в Аргентине, никто этого ничего не поймёт». И вдруг, как только я с Пуговкиным появилась, сначала тишина, а потом — хи-хи, а потом всё дальше и дальше такой хохот, что я уже думала: «Ну помолчите, вы же посмотрите дальше. Там ещё интересней будет, ещё лучше». И когда кончился фильм, на ложу, где была делегация, направили прожекторы, и зрители нам аплодировали. Так было приятно!
У меня нет надежд на будущее. Я отклонился от истинного пути и близок к краху, потому что плохо понимаю этот мир. Быть может кто-то объяснит, что мне надо делать в этой жизни? Но мне надо кормить свою семью, это все что у меня осталось. Поэтому я вне закона, тусуюсь со своими корешами, а не с фальшивками из модных клубов. Я привык к опасности, я не удивляюсь убийствам в квартале, родные улицы полны бандитских разборок. Ну почему мы умираем молодыми? Парни так юны. А их жизнь в руках отморозков с пушками. Я уже видел столько трупов... В мыслях полный бардак...
Он был уже иеромонахом Василием, когда прихожане Оптинского подворья в Москве задали ему вопрос: «Батюшка, а у вас есть какое-нибудь самое заветное желание?» — «Да, — ответил он. — Я хотел бы умереть на Пасху под звон колоколов». Это сбылось.
— Всерьёз я начала петь лишь благодаря одному моему другу. Она помогла мне понять смысл песен для людей. — Что это за смысл? Не знаю, о чëм же она? — Тогда я предала моё сердце музыке, чтобы поделиться ею со всем миром. Я перестала петь лишь для себя и близких, а стала петь для каждого. Потому что лишь так я могу превратить мечту в реальность. — Я никогда не думал о пении вот так. Для всех. — Варио?
Никогда не забуду. Я сидела на кухне, а моя мама готовила фритату, и я подумала: «О, надо сделать её для Тома». И до меня дошло: а будет ли ещё Том? Я могу его больше не увидеть. И тут меня осенило: я не хочу прожить свою жизнь без тебя. Да, я была на распутье, и я сделала свой выбор — «Хочу жить с тобой». И знаешь, что меня убивает? Пока я делала этот выбор, ты — переспал с моей ближайшей подругой.
Мама нас с братом не учила жить, не заставляла быть хорошими. Она даже не заставляла нас картошку чистить или полы протирать. Ей это было легче сделать самой. И, видно, подспудно мы это с братом понимали, потому что довольно часто мы это делали сами.
Мать — самое уважаемое, что ни есть в жизни, самое родное — вся состоит из жалости. Она любит свое дитя, уважает, ревнует, хочет ему добра — много всякого, но неизменно, всю жизнь — жалеет.
— Мама, а сто рублей это много? — Много. — За детей платят дороже? Ты за меня больше платила? — Больше. — Тогда продай меня и купи себе другую цепочку. <...> — Спи, малыш. Спи моё солнышко. Не нужна мне никакая цепочка, а нужен только ты. Ты один.