Александр Николаевич Томин

Картины были украдены и тотчас найдены. Украдены культурно. Воры отключили сигнализацию и, пока «ночной зефир струил эфир», вынесли всё, что им понравилось, через окно нижнего этажа.

Это называется — мне врать, вам записывать.

Холин, по вам тюрьма плачет в три ручья. Собирайтесь.

— Любой ценой, Вадик! Мы освободим тебя любой ценой! — Цены на это проставлены в Уголовном Кодексе. Пойдёмте, Холин, время расплачиваться.

— Вообще-то, сердце у Масловой действительно неважное... — Угу, угу... Воровать — здоровья хватает, как сидеть — все больные, вот ведь история!

— Саша, если бы грозили нам с тобой... — Ну это был бы подарок судьбы!

Подчас это сложнейший вопрос — где был чижик-пыжик такого-то числа в такое-то время.

— Богатейший ассортимент. И всё без «липы»? — Увы. Честно приобрёл на стезе порока и излишеств.

— Зинуля, кстати, ты знаешь, что я про тебя узнал? Очень любопытно: «кибрит» по-болгарски означает «спички». — Ну и что? — Нет, ничего. Просто под рубрикой «Коротко об интересном». <...> — Ладно, к следующему разу я узнаю, что означает «Томин» по-турецки.

— Предположительный вывод об авторе писем вас интересует?... <...> Все три письма напечатаны в спокойной домашней обстановке. Машинка «Москва», старая, давно не чистилась. Напечатано кое-как, непрофессионально, одним лицом. Лицо это женщина, молодая или средних лет. — Блондинка или брюнетка? — В официальном заключении я этого не напишу, но думаю, что брюнетка.

Бывает, что не все дома, а тут следующая стадия: все ушли.

— Не женщина, а просто «удивительное рядом». — Что? — Я говорю, Зинаида — это голова.

За свои деньги я хочу есть сосиску, а не сосискину бабушку!

Всё в жизни вредно! Жить тоже вредно, никто не выдерживает — помирают.