И кричала Анфиса вслед: — Всё равно не дам тебе жить на свете, сама решусь и тебя не пощажу!.. Она не подымалась с сугроба, вся тряслась. Мёртвая белка темнела на снегу, распушила хвост, припала ухом к сугробу, будто слушала, выпытывала тайное, и поза её с подогнутыми к груди передними лапками была трогательна.
Радуйся, Анфиса, приносящая нетронутую чистоту свою возлюбленному Прохору! Радуйся, что замыкала чистоту от всех: ни пристав, ни Шапошников, ни Илья Сохатых, ни даже — и всего главнее — Пётр Данилыч не услаждались с тобою в похоти. У меня же на душе спокой. Ничьей полюбовницей, Петя, не была я, а твоей и подавно не буду.