Аркадий Исаакович Райкин

На последнем курсе я как-то пришел в студенческую столовую и встал в очередь. Обернувшись, увидел, что за мной стоит она. Она заговорила первая, и этот разговор я помню дословно. «Вы здесь учитесь? Как это прекрасно!» — «Да, учусь... А что вы делаете сегодня вечером?» — «Ничего...» — «Пойдемте в кино?» Когда мы вошли в зал кинотеатра, заняли свои места и погас свет, я тут же сказал ей: «Выходите за меня замуж...»

— Да он же ненормальный! У них вся семья ненормальная. — Это гены! Товарищи, это страшно, я читала. — Так как же нам с ним, с этим геном бороться? — А я вам скажу. Бороться с ним невозможно. Это самый древний, самый стойкий ген. Имя ему — Порядочность. Так что это не вы с ним, а он с вами должен бороться. И думаю, что в конце концов наш маленький ген победит. А вы как думаете?

Театр Райкина, как определенный жанр эстрадного искусства, — это прежде всего, что бы там ни говорили, театр одного центрального актера.

Артисты, полагал он [отец], в большинстве своем бродяги, перекати-поле. Они несерьезны, непригодны для жизни и потому, за редким исключением, безденежны и лишены устойчивого положения в обществе. Быть врачом, адвокатом, в конце концов лесным бракером — это дело, а быть артистом — не дело.

Сегодня меня могут пригласить в гости, чтобы проведать меня, навестить. Что может быть прекраснее человеческого общения? И будет шумно и весело, и будет накрыт стол. Пока кто-то не поднимет бокал и не произнесет слова, от которых смолкнут все речи. И люди бережно понесут бокалы навстречу друг другу. И шепотом, словно молитву, повторят слова, ставшими сокровенными для всех нашей планеты. В разных странах на разных языках звучат эти слова, но означают они одно и то же — мир, мир дому твоему, человек!

В нашей семье не имели обыкновения отмечать дни рождения детей. У нас почти не было игрушек. Нас не фотографировали (считалось дорогим удовольствием). Впрочем, как я понял позднее, не всегда это зависело от отца. В пору Гражданской войны и военного коммунизма (а это ведь тоже мое детство) он был вынужден на детское «хочется» отвечать «перехочется». Как бы то ни было, мы привыкли ничего не просить и не ждали сюрпризов.

На планете столько оружия, что хватило бы уничтожить землю не один раз, а пятнадцать. Остается мелочь: кто ее хотя бы однажды восстановит?

Райкин сам по себе — это целый театр.

Создается впечатление, что это не вещи для нас, а мы для вещей, и как страшный символ огромной ценности вещей и дешевизны человеческой жизни, и придумана эта «гуманная бомба», которая уничтожает все живое и оставляет нетронутыми вещи.

Странными были наши отношения с отцом. Если бы не скрытое, почти бессловесное сопротивление мамы (она умудрялась выгораживать нас, не переча ему), было бы и вовсе невесело.