Джо (Joe)

— Почему ты за него выходишь? — У него на то целый бумажник причин.

С августом пришли грустные времена. Не знаю, как сказать по-другому. Грустные времена и всё тут. Захандрили буквально все. И милая, вечно смеющаяся соседка Люси, и любовь всей моей жизни прекрасная Андерсина, и ещё одна любовь всей моей жизни (тсс! Не стоит думать, что она должна быть одна) — несгибаемая Джульетта, и умудряющийся совмещать в себе непреходящее нытьё и жизнерадостный оптимизм, Кеттлер, и даже я, даже я, даже я... Меня зовут Джо. Я живу здесь уже пять лет. Все эти годы на земле не было никого счастливее меня. А затем пришёл август.

— Я лохматая, — говорит мне Джульетта. — Ты красивая, — говорю я ей. — Это не взаимоисключающие понятия.

— Думаешь, это грипп? Мне не нравится твой кашель.. — Не знаю, почему он тебе не нравится. Я всю ночь тренировался.

И всё же я люблю Новый Год. Это время, когда я беспристрастно заглядываю к себе в душу и вижу там пустоту. И мне не больно от этого. У меня есть я. Остальное приложится. Ведь я по-прежнему верю в чудеса. Даже если они не приходят и не сбываются. Чудеса для того, чтобы в них верить. До последнего. Пока есть силы. И когда их уже нет. Надо верить в чудо.

— Иди цвести в другом месте, Вишенка. — С Дороги, примат, человек идет. — Да... не умеешь ты ставить подножки, робошизик. — Кара... *крик*(больно же!!) Хм, одноклеточное. — нельзя во всем полагается на технику, четырехглазый. — Гарила ты безмозглая! — на себя посмотри!

Джульетта смотрит на меня, а затем произносит это. Произносит так, что я каждой своей клеточкой чувствую плывущие по воздуху от неё ко мне слова и то, что они означают. — Я люблю тебя, — говорит она. — Я знаю, — отвечаю я, глядя на неё серьезно и нежно.

Но это не её вина, что её сложность сковывает меня по рукам и ногам и рождает во мне желание соответствовать норме, как укрытию. Норма — как средство спасения, как бегство от себя. Норма — как убежище для тех, кто не осмеливается быть собой.

— Он поет сердцем. — Скорее, он поет шевелюрой...

Посмотри на меня. Я тебя уверяю: для того, чтобы быть всегда хорошо натренированным, я должен держать себя чисто. Я живу здоровей и гигиеничней, чем миссис Сильверштейн со своим стариком, — чище, чем кто-либо из твоих знакомых, — ванны, обтирания, гимнастика, правильное и хорошее питание. Свиньей не живу, не пью, не курю, не делаю ничего, что мне вредно.

— Я читаю Атланта, и Кеттлер читает Атланта, и Люси! Это какая-то эпидемия! Все читают Атланта. — А я вышиваю, — говорит она.

Запомни: мыло серо, да моет бело. Главное — что внутри. Искусство.

Что делать с этим августом мы не знали. Забирались только на подоконник и смотрели из распахнутого навстречу вечернему солнцу окна на разлинованный длинными тенями сад. Ощущение того, что я ещё чувствую в груди вечерний ласковый свет, грело меня и чуть радовало, позволяя теплиться надежде, что не всё потеряно. Но вот солнце пропадало за безмолвными верхушками деревьев, и приходилось смотреть правде в глаза: надежды не было.

Я слежу за ним и думаю, что дело ведь не в прятках. Даже если я выйду на улицу и буду играть с детьми, мне никогда больше не ощутить той дрожи, вызванной полнокровным течением жизни по венам.

— На этот раз я тебе солгал осознанно... — ? — Чтобы сохранить твоё доверие! — Ты мне солгал, чтоб сохранить моё доверие?!

Мне лучше. Я не пью таблетки, прописанные доктором, и пропускаю его речи мимо ушей. Мне просто лучше. Я иду по вечерней дождливой улице мимо сверкающих витрин. Кажется, за ними тепло, сытно и уютно. Но и мне, устроив руки в карманах осеннего пальто, тоже хорошо.