Гейл (стриптизёрша)

— Они идут сюда. Быстро, быстро, в шкаф. Живее. Я не слишком на Вас навалилась, отец? — Всё в порядке. На войне как на войне. — Странно, мне кажется, что нас трое. — Такой случай, сейчас или никогда. Такие сиськи! Хватай её за грудь! Чего ты боишься? — Замолчи. — Я ничего не говорила, святой отец. — Я знаю, дочь моя. Я знаю. — Что тут плохого? Она же возбуждена и хочет секса. Ей тоже будет приятно. — Говори любые гадости. Я не слушаю. — У меня и в мыслях не было говорить Вам гадости, святой отец. — Это недоразумение, дочь моя. Не я Вам... [искуситель толкнул падре и тот облапал полуголую танцовщицу] — Недоразумение? Да вы лицом в мою грудь влипли. — Извините, я поскользнулся на ботинке. Проклятый ботинок! На, получи! Туфли, туфли... Ужас, зачем столько обуви? Проклятая обувь. Проклятая. Вот тебе! [падре топчет обувь, а стриптизерша поправляет причёску и решила соблазнить святого отца, но ей помешали]

— Ты когда-нибудь убивал, Чарли? — Знаешь, это не простой вопрос. Нельзя ответить просто так. Мальчишкой, я рос в восточном Гарлеме. Итальянцы говорили: «Латинос, нельзя переходить Парк-авеню», негры вторили: «Пуэрториканцам нельзя ходить западнее пятой авеню». Получалось, ходить особо некуда, а если хочется сходить в Центральный парк покормить уток, значит, не повезло. Но я никого не слушал. Поднимаюсь на сто шестую в Центральный парк рядом с озером, и меня окружает целая армия. Что делать? Адреналин подскакивает, вытаскиваю ножичек и говорю: «Давай, я любого из вас поимею», а они — «Не выйдет, мы убьём тебя раньше», и достают пистолеты. Больше никогда в жизни я так не бегал и потом всегда носил с собой пушку и пользовался ею. Не то, чтобы я решил так раз и навсегда… Нет, просто делал все, чтобы выжить, и, в конце концов, оказался там, где я сейчас.