Иван Бунин

Нельзя же серьезно утверждать, что красные вина по качеству превосходят французские!

— Вы водку-то пьёте? — Вообще-то нет, но сегодня... — Батюшки! И водку не пьёт! Положительно, мы приютили ангела.

— Я не понимаю, что тебя так раздражает? Ты не представляешь, как он искренне тобой восхищается! Понимаешь, он говорит, что поверял алгеброй гармонию твоей прозы!.. — Алгеброй? Ещё один припадошный!..

Знаешь, за что я ненавижу больше всего большевиков? Всю эту левую шатию революционеров-новаторов… Есть в них какое-то скопчество, какая-то бесчувственность. Ты вспомни их лица. Кастраты! Переделывают жизнь те, кто ни черта в ней не смыслят, кому любить не дано. Ведь это как с женщиной, если любишь, так вот — всю, со всеми её слезами, истериками, с толстыми ляжками. А эти любят идеал, идею. Го́спода подправляют.

— Вера, напиши им, чёрт с ними, пускай приезжают. — Хорошо, Ян! Я напишу! Ян, ты молодец! Правильно! Ты очень добрый человек! — Ненавижу этого взбесившегося холуя! — Кого?! Кого?! — Кого... Гитлера, разумеется. А кому я обязан счастьем видеть эту парочку у себя в доме?

Понимаешь, я не то чтобы боюсь смерти, она мне отвратительна. Я-то знаю, что после смерти ничего нет. Для кого-то может есть, а для меня — ничего. Тьма. Пустота.

— Погоди, я ещё писа́ть начну. Мелькает что-то... Он, она... Оба молодые, здоровые, сильные. Так, чтобы всё — плечи, зубы, колени. Всё ладное, гладкое. А потом солнце слепящее, а она ест яблоко. Яблоко твёрдое, она откусывает с хрустом, а на мякоти сок пенится, пузырьки лопаются. А потом он её убьет. Со страстью, с удовольствием. В любви столько звериного, грубого, темного... Ведь никто ещё не написал это как следует. — Ну, а убивать-то её обязательно? — Непременно. А может, она в монастырь уйдёт, кто её знает?