Понтий Пилат

... трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. <…> Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок.

Я не сказал — отдай, я сказал — покажи.

Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо.

Что есть истина?

— Ах да, я ведь совсем забыл. Ведь я вам должен? — Право, прокуратор, вы мне ничего не должны. — Ну как же нет... При въезде моём в Ершалаим, помните? Толпу нищих? Я ещё хотел швырнуть им деньги, а у меня не было и я взял у вас. — О, прокуратор, это какая-нибудь безделица. — И о безделице надлежит помнить!

Сто раз толпы иудеев, богатых и бедных, со священниками во главе, обступали мое кресло из слоновой кости и, цепляясь за полы моей тоги и за ремни сандалий, с пеной у рта взывали ко мне, требуя казни какого-нибудь несчастного, за которым я не находил никакой вины и который был в моих таким же безумцем, как и его обвинители. Что я говорю, сто раз! Так бывало ежедневно, ежечасно. Однако я вынужден был исполнять их законы, как свои собственные, ибо Рим вменял мне в обязанность не нарушать, а поддерживать их обычаи.

— Превосходная лоза, прокуратор, но это — не «Фалерно»? — «Цекуба», тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор.

– Имя? – Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Прокуратор сказал негромко: – Мое – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть.

И о безделице надлежит помнить.

По врожденной добросовестности и из чувства долга я нес общественные обязанности не только с усердием, но и с любовью. Но людская ненависть преследовала меня, лишая покоя.

О Боги мои! Яду мне, яду!

Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо.

Сколько раз мной овладевало желание, послать в тартар, как говорят греки, и обвиняемых и обвинителей.

Природа бессмертных — за пределами нашего сознания, и мы не в состоянии постигнуть ее сущность.

Пилат: — Кого вы хотите чтоб отпустил: убийцу Варраву или Иисуса, называющего себя Мессией? Первосвященник: Он не Мессия! Он самозванец! Отпусти Варраву!

– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь? – Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.