Тарас Бульба

— ... Теперь кончаем, бо числа не знаем и календаря не маем. А день какой у нас, такой и у вас, поцелуй... — От куды нас!

Я тебя породил, я тебя и убью!

Не тот еще добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он все-таки поставит на своем.

Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь своё дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может только один человек.

Я тебя породил, я тебя и убью!

Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а... — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!

А поворотись-ка, сын!

Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

— Здорово, батько! — Здорово! — Прими до Сечи. — Во Христа веруешь? — Верую. — Будь здоров, пан кошевой! — Здравствуй, Тарас! — И в Троицу святую веруешь? — Верую, батько. — Садись. А ну, перекрестись. Ну хорошо. Ступай. В который сам знаешь курень. — Спасибо, батько. — Что, кошевой?! Пора бы запорожцам погулять. — А-ха-ха. Ать, ммм. Негде погулять. — Как это негде? Можно пойти на Туречину или на Татарву. — Не можно. Не в Туречину, не в Татарву. — Как это не можно? — Мы обещали султану мир.

Что, сынку, помогли тебе твои ляхи? Так продать... Продать веру... Продать своих.

Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, — так никому ж из них не доведется так умирать!... Никому, никому!... Не хватит у них на то мышиной натуры их!