Варрик Тетрас

— Фенрис, что ты делаешь целыми днями в этом большом мрачном доме? — Танцую, что же ещё? — Правда? — Да. Каждый день исполняю вальс «Ежедневная уборка»! — Ты правда пошутил? Церковь, внемли!

— Эй, Варрик. А ты про меня в своей книжке потом напишешь? — Как же не написать? — Когда будешь писать, отнесись внимательно к мускулатуре. Тут ведь не просто работа на выносливость, тут много лет силовых тренировок. Не забывай про слова «выраженная» и «рельефная». «Подтянутая» еще, вот. — «Живот Железного Быка приобрел выраженный рельеф после каждого обеда. Рубашки он не любил. Под ремнями они приобретали странный рельеф, и приходилось их подтягивать». — Обижаешь, Варрик. Обижаешь.

Если не можешь быть безупречным — а кто может? — будь ярким. Никто не заметит разницы.

Многие боятся приходить сюда ночью. Не знаю почему. Как будто их при свете дня не ограбят.

— Ты наступил на что острое, Фенрис? — Нет. — Пальцы дверью прищемил? — Нет. — Ударился головой о притолоку? — С какой целью ты все это спрашиваешь? — Просто интересно, почему ты все время такой злой. — Мне кажется, он себя этими шипами нарочно колет. — Возможно, из-за глупых подколов.

За шутками обычно прячется страх.

— Берегитесь, лёд! — И к камням не подходите! — Если он из жопы дракона вытащит, я сматываюсь!

— Когда-нибудь я отправлюсь в приятное местечко, где не будет древних зол, ужаса, кошмарных эпидемий и безумия. Например, на пляж. — Именно в тот день, когда ты пойдёшь на пляж, на горизонте возникнет армада свирепых демонов-пиратов.

— Как-то раз в Тени я увидел воспоминания человека, жившего в одиночестве на острове. Все его соплеменники умерли: кто-то от болезни, кого-то растерзали звери. Его жена скончалась при родах. Уцелел он один. Он мог бы попытаться выбраться, найти новую землю, новый народ. Но он остался. Каждый день он выходил на рыбалку в утлом судёнышке, а по ночам пил сидр и смотрел на звёзды. — Ну, бывает и хуже. — Как можно радоваться жизни, заранее сдавшись и зная, что с тобой уйдет всё? Как можно не пытаться бороться? — Наверное, всё зависит от качества сидра. — Наверное. Но, выходит, тебя устраивает греться на солнышке, задумываясь о том, кем ты мог быть? Не пытаясь бороться? — Ты все не так понимаешь, Смеюн. Это и есть борьба. — Безвольно принимать свою участь — это борьба? — В твоей истории про рыбака, который смотрел на звезды... Ты считаешь, что он сдался, да? — Да. — Но ведь он продолжал жить. Он всё потерял, но по-прежнему вставал по утра. Он добывал себе пищу, даже оставшись один. Таков мир. Ты строишь — он разрушает. Все, что у тебя есть, он когда-нибудь заберет. Все уходит. Выбор только в том, опустить ли руки в ожидании смерти или продолжать путь. Он продолжал путь. Если и можно достойно ответить миру, то только так. — Хорошо сказано. Возможно, я ошибался.

От одной напасти избавишься — свалится другая. Я начинаю думать, что этот город без ума от кризисов.

Самые лучшие злодеи не считают себя злодеями. Они борются за благое дело и готовы испачкать руки.

Все видят тех, чья задница греет трон, и никто не замечает того, кто делает реальную работу.

— Мы попадали и в худшие передряги, Варрик. Что вообще может пойти не так? — Ненавижу, когда ты так говоришь.

Ты прекрасна, смертоносна и дружишь с потрясающими гномами. Если б люди не сплетничали о тебе, это было б вопиющим безобразием.

Мнения как яйца — сколько не имей, а получать по ним больно.

Герав, это Хоук. Это у неё вы хотите выпить кровь, или искупаться в ней, или что там ещё. Только если вы ищете вечной юности, хочу сразу предупредить: она уже не девственница.