Эфзеледдин Хагани

Дворцы царей подобны морю: нет в этом море перламутра, Но стаями акул теснится там лизоблюдов жадный сброд. И муж разумный, муж познанья, корабль духовного богатства, Ища удачи, в это море неверное не поведет. Жемчужины живого чувства в нем не найдешь ценою жизни, Лишь сплетен и превратных мнений кружится там водоворот. А сердцу, любящему правду, пусть покровительствует разум: Он верный путь добру проложит и шею жадности свернет. Довольствуйся уединеньем, покоем и лепешкой хлеба И не ищи у царских тронов чинов, отличий и щедрот.

Внимательно смотри, вот для тебя урок. Стал прахом город Медаин{*}, — о, жалкий рок! Идем же, сердце, в путь. Нам Деджла{*} путь укажет. Но глубже, чем река, горючих слез поток. И Деджла плакала, как сто ручьев кровавых, Чей полноводный бег печален и широк. И устье Деджлы пьет с ненасытимой жаждой - Пузырится в жару — и бред ее глубок. Смотри, она горит от ужаса и горя. Слыхал ли ты когда, чтоб воду пламень жег? Плати же, как она зекят{*} слезами платит - Здесь, у морской губы, — соленый свой налог. О, если бы река все рассказать могла нам, Как бил озноб ее всю с головы до ног! Она сама в цепях и вьется длинной цепью, Ее пожар загнал и ужас уволок. Так обратись к развалинам — и ты услышишь, Как плачет из глубин, невнятный голосок. Вглядись, как медленно крошатся эти зубья: Все временно. Все — тлен. Всему назначен срок. Топчи нас, человек. Мы, как и ты, истленье. Мы, как и ты, ковер для всех идущих ног. Как ноет голова от воя сов полночных, Хотя бы слез твоих нас освежил глоток! Здесь истина жила. Ее не пощадили. Поплатится ли тот, кто с нами был жесток? Изменчива ль судьба, или ее ломает Тот, кто обуглил наш возвышенный чертог. Не смейся над моим рыданьем — помни, путник: Кто слез не проливал, тот низок и убог. Когда-то Медаин был не беднее Куфы{*} - Плачь, путник, и пойми, как мой позор глубок. Ведь камня этих стен так много рук касалось, Что оттиски легли на каждый уголок. Привратником здесь был властитель Вавилона, О, слушай, Туркестан, — трубит военный рог… Балконы рухнули, отполыхали балки. Здесь был когда-то пол, здесь — круглый потолок. Не удивляйся! Там, где соловьи гремели, Одна сова кричит плачевный свой упрек. Сойди с коня! Коснись лицом земли бесплодной. Нам дали мат слоны на злейшей из досок.

Жалуюсь тебе на гнет и зло. Послушай же, откуда все пошло. Как раковина, я в пучине бед Запечатлен. И мне исхода нет. Чтоб жемчуг взять, чтоб створки разомкнуть, Судьба ножом не растерзала грудь. Я в пламени, мне не передохнуть. В руках беды я сыплюсь, словно ртуть. Явились бельма на глазах судьбы, От оспы — ямы на щеках судьбы. Но это бельма века моего, А оспины — Ширван и зло его. Да, обладал я крыльями орла, Я видел мир. Но сломаны крыла. Я злобою пленен и окружен. И каждый вздох мой горек и стеснен. В ярме — я сходен с мельничным быком, - Вращаю ворот я в кругу своем. Мой мельник — век. Гоняет он меня, Мне не давая отдохнуть ни дня. Бык, мельницу вертящий целый год, В кругу стесненном нехотя идет, - Зерно он мелет, радует сердца, И нет его мучениям конца. Для достиженья цели он в пути, И все ж ему до цели не дойти. Удушье тяжко давит грудь мою. Я, сидя одиноко, слезы лью. Мне сердце пламень внутренний спалил И в кровь на веках слезы превратил. Сосуд моей души разбит, о друг, Моя работа падает из рук, - Вот так, когда в лампаде масла нет, Тускнеет и дрожит лампады свет. У верных праздник есть — Новруз{*} весной. Но где же он — Новруз весенний мой? Прошли года, мой волос серебря, Как числа старого календаря. Ведь с новым годом он не совпадет; Свой календарь заводит новый год, А старый календарь, что весь пройден, Уносит из библиотеки вон, И вместе с мусором сожгут его Иль книгоноше отдадут его. Сложилась так теперь судьба моя: Тот старый календарь, о друг мой, — я. Не ведал правды я в сердцах людей, Вернее — даже не слыхал о ней. Юсуф{*} от братьев много перенес. Из-за друзей я больше пролил слез. Я камнем, в угол брошенным, лежу, От горьких мук в себя не прихожу. Пришли в упадок все мои дела, Болезнь костер в груди моей зажгла.

... Я — попугай, что мудрости учил, Но город зла — Ширван — мне клеткой был. Сгубил меня горбатый сей старик, Отрезав клюв мой, крылья и язык. Из Индии веселья он принес Меня сюда — в обитель зла и слез. Сказал он: «Из акульей пасти пей!» И яд смертельный пищей стал моей. Чтоб в Индию обратно улететь, Как попугай — я должен умереть. Служить презренным больше не хочу! Хоть я рожден для песен — я молчу! Язык связал я, рта закрыл ларец, Я запер изнутри души дворец. О, если бы язык мой саблей был И делал дело, а не говорил! Да, Шемаха прекрасна, хороша! Но как в узилище моя душа. И каждый волос тела моего Стал сторожем узилища того. Не то чтобы друзей мне повидать - Ко мне и ветер не хотят пускать. И если шаг я сделаю в тиши Или вздохну из глубины души, Враги арканом этот вздох возьмут, И исказят, и шаху донесут.