Её жасминная кожа светилась жемчугом тёплым, нежнее лунного света, когда скользит он по стеклам. А бедра её метались, как пойманные форели, то лунным холодом стыли, то белым огнём горели.
Смерть, ты здесь, ты вечно наготове! Не пои песок ручьями крови! Смерть, сухие листья, злые вести! Не сплетай венок из них невесте! Смерть, я знаю — ты несправедлива, но оставь зелёной ветку ивы! Злая смерть, любви неутоленной ветку ивы ты оставь зелёной!
Это звезда романтических грёз (для магнолий и роз). Она себе светила сама, пока не сошла с ума. Та-ра-ри, та-ра-ра. (В хижине мрака, в болоте, славно, лягушки, поёте.)
Буду плакать, ведь хочется, хочется плакать, так заплакать, как мальчику с парты последней, потому что я не травинка, не поэт, не скелет, закутанный в мякоть, а лишь сердце, смертельно раненное, стон — на стоны иного мира, боль — на боль вселенной соседней.
Я чувствую, как в жилах у меня, расплавив сердце раскаленной страстью, струится ток багряного огня. Так погаси же, женщина, пожар. Ведь если в нём всё выгорит дотла, одна зола взойдет на пепелище, одна зола…
Любовь моя, цвет зелёный. Зелёного ветра всплески. Далёкий парусник в море, далёкий конь в перелеске. Ночами, по грудь в тумане, она у перил сидела - серебряный иней взгляда и зелень волос и тела. Любовь моя, цвет зелёный. Лишь месяц цыганский выйдет, весь мир с неё глаз не сводит - и только она не видит.
И этот пейзаж мне не радует сердце, в груди я чувствую холод могилы, и всё мне не мило. <...> И мёртвую душу мою растрепал я, призвав на помощь паучьи узоры забытых взоров.