Фред Варгас

Надо быть психопатом, чтобы до такого додуматься: пустить поезд под морем.

— Карл Маркс, — начал Данглар, — написал одну замечательную книгу. О классовой борьбе, об экономике и всём таком прочем. В результате появился коммунизм.

— В том году на Хайгетском кладбище была похоронена некая Элизабет Сиддел, умершая от чрезмерного количества лауданума. По-современному говоря, от передоза.

— Как, по-вашему, — спросил Клайд-Фокс, — что можно засунуть в туфли? — Ноги, — подал голос Эсталер.

— Первый раз вижу, чтобы ты сидел во время расследования. Почему ты не на ногах? — Потому что я сижу, Ромен.

Ему казалось, что никогда прежде он до такой степени не жил одним днем, как в эти недели. Он уже не раз замечал за собой странную особенность: чем больше у него скапливалось неотложных дел, мчавшихся за ним по пятам и угнетавших его своей важностью, тем глубже его мозг погружался в спячку. Тогда он начинал заниматься пустяковыми проблемами, становился отстраненным и беззаботным, освобождался от мыслей и забывал о службе; душа его обретала легкость, сердце делалось пустым, а мозг настраивался на ультракороткие волны. Ему было хорошо знакомо это состояние, эта долгая полоса равнодушия ко всему на свете, приводившая в отчаяние окружающих, однако он не мог собой управлять. Ведь становясь беззаботным, освобождаясь от всех мировых проблем, он делался спокойным и даже счастливым.

— Что ты там не можешь вытолкнуть? — рассеянно спросил он, запирая дверь. — Не я, а кошка, которая живёт в сарае, под навесом. Ты ведь знал, что она скоро окотится? — Я не знал, что под навесом живёт кошка, и мне на это плевать.

— Роскошная вещь, — сказал он. — Между прочим, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, — заметил Мордан. — Не «роскошная вещь», а кресло эпохи Людовика Тринадцатого.

— Бывают вещи, — начал Рэдсток под синхронный перевод Данглара, — которые человек неспособен представить себе, пока другому человеку не придёт странная мысль осуществить их на деле. Но как только подобная странность, будь она полезной или вредной, осуществляется, она становится достоянием всего человечества. Отныне её можно использовать, воспроизводить и даже усовершенствовать.

— Об аресте и не мечтай, — сказал наконец парень. — Мой папаша — важная шишка. Меня нельзя ни убить, ни упрятать за решётку, ни загнать, как дичь. — А, так ты у нас — лицо неприкосновенное? Кто же твой отец? Министр? Папа Римский? Или сам Господь Бог? — Нет, придурок. Ты — мой отец.