Афоризмы
28 сентября 2026, понедельник
Георгий Аркадьевич Шенгели
Раздел

Георгий Аркадьевич Шенгели

10 цитат

Гео́ргий Арка́дьевич Шенге́ли (20 апреля (2 мая) 1894 года, Темрюк — 15 ноября 1956 года, Москва) — русский поэт и переводчик, критик, филолог-стиховед.

Род деятельности
переводчик, поэт, литературный критик, ... филолог
Дата рождения
02.05.1894
Дата смерти
15.11.1956 (возраст 62 года)
Мы живём на звезде. На зелёной. Мы живём на зелёной звезде, Где спокойные пальмы и клёны К затенённой клонятся воде. Мы живём на звезде. На лазурной. Мы живём на лазурной звезде, Где Гольфштром извивается бурный, Зарождаясь в прозрачной воде. Но кому-то захочется славой Прогреметь навсегда и везде, - И живём на звезде, на кровавой, И живём на кровавой звезде.
Квадратный стол прикрыт бумагой, На ней — чернильное пятно. И веет предвечерней влагой В полуоткрытое окно. Стакан топазового чая, Дымок сигары золотой, И журавлей витая стая Над успокоенной рекой. Бесстрастная стучит машинка, Равняя стройные слова. А в поле каждая былинка Неувядаемо жива. И вечер я приемлю в душу, Безвыходно его люблю. Так люб и океан — на сушу Закинутому кораблю.
Закаты в августе! Плывут издалека Полей дыхания и ветерки тугие, И снежные встают над морем облака Такие белые, что даже голубые.
Сегодня дождь бормочет и лукавит, Отсчитывает что-то на листве, Постукивает ноготком в окошко, И мысли чёрные стекают в душу Из чёрного и мокрого окна... Тут, Моцартову следуя рецепту, Свечу зажег я, в зубы вдвинул трубку, Откупорил шампанского бутылку И перечёл «Женитьбу Фигаро».
Обмякший пляж. Коричневая глина. Оливковый базальт — галопом глыб. В глухой воде — клинки холодных рыб И ветровых разбегов паутина. Прочерчивает бухтовый изгиб Отполированный плавник дельфина, И в вечер уплывает бригантина, И гаснет вымпела червлёный шип. Топор и карабин, бурав, лопата, Кремень, брезента клок, моток шпагата, И я один — покинутый марон. Но вольным вижу я себя Адамом. Мой лоб загаром новым опален. Мне Библией — земля. И небо — храмом.
Мне шестьдесят. И вот она — младенец. К ней в колыбели жмется дифтерит, И сверстников моих и современниц Кружок последний на неё глядит. Поднять её, зажать её в ладони, От старости холодные, как лед: Быть может, ужас, за душой в погоне, Как жар, хоть на полградуса спадёт? Но нет: хрипит!... Стою бессильным дедом: Как ей помочь? Как вдунуть воздух в грудь? А Чёрный Ветер, страшен и неведом, Уже летит в ней искорку задуть...
Давно в колчане крупный жемчуг С печалью смешан наравне. Давно резной на крыше венчик Без матицы приснился мне. Давно под чёрным покрывалом Текут замедленные сны, - И в поле трепетным шакалом Провыт призывный вой войны. И терем мой зловещ и гулок, И крыс не слышно за стеной, Но в клети каждый закоулок Наполнен злобою живой. В божнице синие лампады На ликах не отражены, И подвижных теней громады Ползут за мною вдоль стены. Бежать! — но сторожат погони, Дорога выбита кольём, И пораскованные кони Опоены крутым вином. Последний вечер. Слышу: филин Кричит и бьётся у окна. И там, средь облачных извилин Багровая встает луна.
И, черноугольный вперяя в стену взор, Великолепный царь, к вискам прижавши длани, Вновь вержет на весы движенья, споры, брани И сдавленно хулит свой с Богом договор. Раздавлен мудростью, всеведеньем проклятым, Он, в жертву отданный плодам и ароматам, Где тление и смерть свой взбороздили след, - Свой дух сжигает он и горькой дышит гарью. — Тростник! Светильники! — и нежной киноварью Чертит на хартии: Всё суета сует.
На фронте бред. В бригадах по сто сабель. Мороз. Патронов мало. Фуража И хлеба нет. Противник жмёт. Дрожа, О пополнениях взывает кабель. Здесь тоже бред. О смертных рангах табель: Сыпняк, брюшняк, возвратный. Смрад и ржа. Шалеют доктора и сторожа, И мертвецы — за штабелями штабель. А фельдшера — лишь выйдет — у ворот Уже три дня бабенка стережёт, И на лице — решимость, тупость, мука: «Да ты ж пойми! По-доброму прошу! Ведь мужа моего отбила, сука! Сыпнячную продай, товарищ, вшу».
Ну да; я виноват: я в жизнь твою принёс Немного радости, но очень много боли. Но верь, что у меня в глазах довольно слёз, Чтоб ты, сквозь плёнку их, казалась — в ореоле.