Глеб Яковлевич Горбовский

Напомни русскому о поле, о двух берёзах у пруда. Очнётся он от важной роли и от солидного поста и маханёт туда... в места, где в васильках его начало. Где всё, что делалось, — звучало.

А в поле одуванчики маячат, как болванчики. <...> А в поле пьют ромашки из неба, как из чашки.

Кто бы видел, как мы с ней прощались. На её лице кипели слезы. На вокзале дискантом кричали маленькие злые паровозы. Шла узкоколейная дорога к берегу песчаному разлуки. Вы меня касались так немного, жалобно протянутые руки. Всколыхнулись шрамами царапин, я их знаю, это наши шрамы. ... Я стою, оставленный, на трапе, молча счастья взвешиваю граммы! Мало! Как цветов на Антарктиде... Женщина уходит при народе, женщина уходит, посмотрите... Женщина уходит и уходит.

Когда качаются фонарики ночные и тёмной улицей опасно вам ходить, - я из пивной иду, я никого не жду, я никого уже не в силах полюбить. <...> Сижу на нарах, как король на именинах, и пайку серого мечтаю получить. Гляжу, как сыч, в окно, теперь мне всё равно! Я раньше всех готов свой факел погасить.

Вновь журавлей пунктир... Судьба подобна мигу. Досматриваю мир, дочитываю книгу.

На Садовой улице в магазине шляп понял, что погибну я из-за этих баб! Глазки их пригожие, в клеточку трусы. Пропадаю пропадом из-за их красы!

Ты рождена ночною птицей - глазастой, храброй, смуглолицей. Над лесом каменных строений зигзаг твоих возникновений. Ты рождена ночною рыбой. На дне. Под сумрачною глыбой. Ты в море пляшешь полосою, как сталь, как лезвие косое. Ты рождена от света — светом, от тьмы — таинственным предметом. Поэтом — от вселенских мук. Ты — луч. Всё остальное — круг.

Пей сейчас густую мудрость книг. Слушай птиц, их пение и крик. Запах звёзд небесных улови. Тронь рукой сияние любви. Ухвати безумие за хвост! Но — сегодня! Завтра — не до звёзд.

Вот камень, вот сосна. Над ними — туча. Вот голопузый мальчик на дожде.

Превратиться в мелкий дождик, зарядить на много дней... И на город толстокожий тихо падать меж огней. Или трогать гриву леса, еле листья шевеля. Или нежностью небесной гладить сонные поля. Слиться с речкой безымянной, целовать людей... Устать. А затем в рассвет туманный поредеть и перестать.

Ещё бы раз влюбиться до удушья, до взрыва сердца. И окостенеть. Душа пуста, как высохшая лужа. Не лезет в рот изысканная снедь:

В эти светлые часы, в это утро синих песен чей-то голос был чудесен вслед полету стрекозы. Кто там служит красоте? Кто, купаясь, возникает? Это женщина нагая - белый лотос на воде... Мы уходим из борьбы, сердце вздрогнет и потухнет. Всё же радуга не рухнет, что над кровлею избы. Обнимаю нежно день, - ты опять ко мне явился! Я росой твоей умылся, лёг в берёзовую тень. Вижу ивушку-печаль, эту девушку речную ночью к ветру я ревную, ветру ивушку не жаль... В эти светлые часы я и сам - намного лучше, словно я веселый лучик, простреливший плоть росы.

Гусь выбился из птичьих сил, и с горя гусь заголосил. Он начал падать вниз комком, а гуси в небе шли гуськом... Гусь вновь бы крылья распростер, да у него один мотор, он отказал, он вдруг заглох, и вместо юга - ягель-мох и лёд ручья острей ножа... Не вышел гусь из виража. Над ним собратья дали круг. Но с ним остался верный друг, или отец, а может, сын, или одна из тех гусынь, что заменяет юг любой одной собой... Одной собой.

Человек мыслящий уже понял, что на этом берегу у него ничего нет. (Павел Флоренский) ............ Нет ничего на этом берегу. Зато на том — ромашки на лугу, душистый стог, сторожка лесника, слепой полёт ночного ветерка. ... Нет ничего на этом берегу. Любовь, ты — мост. Я по тебе бегу. Не оглянусь! Что я оставил там? Тоску-печаль по вымерзшим садам? Плач по друзьям, истаявшим в огне земных борений? Но друзья – во мне, как я — в сиянье этих вечных звёзд, что образуют в триединство мост. Не оглянусь! Метель в затылок мой. То дышит мир, что был моей тюрьмой. Не я ли сам — песчинка в снах горы - себя в себе захлопнул до поры? ... Прочь от себя, от средоточья тьмы - на свет любви, как будто от чумы, перед единой истиной в долгу... Нет ничего на этом берегу.

Питая душу витаминами добра и зла — смотрю в себя, как в зал, увешанный картинами, остатки разума слепя.

Ты шёл, волнуясь и любя, и вот ты одолел дорогу... И дела нету до тебя ни человечеству, ни Богу.