Ким Ньюман

Способность человеческой расы верить во всякую чушь – одна из её наименее приятных черт.

Одна! Даже писать это слово тяжело.

– Если нельзя пройти напрямик, через верх, или под низом, нужно обойти, – сказал Джон. – Элементарная тактика.

Почему местные люди считают, что так важны небольшие вариации в цвете кожи? Или в том, что люди думают? Или в том, откуда они?

Мне нравятся Питер О'Тул, Джон Леннон, и Патрик МакГуэн. Я обожаю «Лоуренса Аравийского», «Битлз», и «Опасный человек». Альберт Финни мне не нравится, но он мне не нравится по-особенному, так что, возможно, на самом деле это означает, что он мне нравится больше, чем остальные

Воспоминания – как газеты или журналы. Их невозможно хранить все, но можно вырезать отдельные статьи и фотографии и вклеивать в альбом. Вот только выбирать их самому нельзя. Как будто бы вырезанием и вклеиванием занимается кто-то другой. Этот кто-то вклеивает то, что лучше было бы отправить в мусор, и выбрасывает то, что могло бы пригодиться, или же вообще было любимым.

Как будто бы когда-то у него было имя, но его забрали, забрали не только у него, но у всех.

Люди могут меняться. Их жизни такие короткие и насыщенные, что им приходится за короткое время прочувствовать все эмоции, которые только бывают; это как человек, только что зашедший в паб, жадно пьёт, услышав о скором закрытии заведения.

– Мы должны помолиться, – сказал мистер Хей. – Об избавлении. – Если хотите, можете молиться, – сказала Джиллиан. – Хуже от этого не станет. – Есть путь к Спасению, – сказала миссис Хей. – Мы это уже обсуждали, и сейчас настал момент. Нам нужно искоренить ту часть нашего общества, которая так оскорбила Господа, что он ниспослал на нас свой Суд. В руках у жены викария был нож для хлеба. Долли отложила его в сторону, когда завязывала шарф. Миссис Хей прижала к себе Малколма и занесла над его горлом нож. – Это молодые во всём виноваты, – крикнула она. – Со своей языческой музыкой, неуважительным поведением, провоцирующей одеждой, мятежными настроениями, – объяснил викарий. – Мы же воевали ради вас! Вы должны быть благодарны за это. – Этот Суд из-за вас! Я не знаю, что они думали. Это была обычная игра взрослых «А Давай Представим, Что...», правила которой молодые не знали.

Сарказм – низшая форма комедии.

– Дедушка говорит, что Моцарт был невоспитанный хвастун с дурацкой причёской, – сказала я, – который много шумел, чтобы привлечь к себе внимание. Кстати говоря, у дедушки волосы длиннее, чем у Ливерпульской Четвёрки. – Взрослые всегда так говорят о популярной музыке, которая нравится нам, – продолжала я. – Так всегда было. Это потому, что взрослые чувствуют в нас угрозу. Когда меняется музыка, это означает, что приходит новое поколение. Молодые.

– Ты видела? – сказала я. – Эта женщина думает, что мы на пути морального разложения! – А разве не так? – Ещё как!

Дедушка говорит, что я бросаю всё, что сложно, и фыркает о моём поколении. Можно подумать, что сотни лет назад подростки были просто ангелами и умницами, с жадностью поглощавшими мудрость старших. Сотни лет назад и в альтернативной вселенной – может быть...

– Ну что, классно, дорогуша? – спросил он. – По шкале от одного до десяти, примерно минус тридцать.

Ненавидеть проще. Ненависть столько приносит в ум.

Увидев наполовину заполненный надписями лист бумаги, он фыркнул: – Не вижу в этом домашнем задании смысла, Сьюзен, – сказал он. – Неужели они в эту эпоху пользуются циклически повторяющимися командами подсознанию для повышения ментальной дисциплины? Это же промывание мозгов. Это очень опасно. Ум похож на тонкий часовой механизм. Не стоит сыпать в него песок. Я сказала ему, что это не домашняя работа, а наказание. – А, тогда другое дело. Продолжай, осуждённая.