Леон Фелипе

Сердце моё! В каком запустении ты. Сердце моё... Ты покинутый замок. Старый замок, пустой посреди пустоты. Сердце моё... Старый замок, печальный, глухой. Старый замок, наполненный тайной и тишиной. Прежде ласточки гнёзда свивали под крышей, теперь и они улетели. И населяют летучие мыши проёмы твои и щели.

Под разными датами, в разном порядке Всё тех же событий плывет череда? Всё те же войны, всё те же страны, Всё те же тюрьмы, всё те же тираны, Всё те же секты и шарлатаны, Под разными датами, в разном порядке Всё тех же поэтов плывет череда!

Неужели в Испании, да и во всем мире, не остался хотя бы один человек, который мог бы простить меня? Память моя понемногу уходит. Я забываю слова. Я не могу их припомнить. Я их теряю, теряю, теряю… Но я хочу, чтоб последнее слово, самое нужное, самое цепкое слово, которое вспомнится мне перед смертью, было — «Простите».

Эта жизнь моя — камешек легкий, словно ты. Словно ты, перелетный, словно ты, попавший под ноги сирота проезжей дороги; словно ты, певучий клубочек, бубенец дорог и обочин; словно ты, что в день непогожий затихал в грязи бездорожий, а потом принимался снова плакать искрами в лад подковам; словно ты, пилигрим, пылинка, никогда не мостивший рынка, никогда не венчавший замка; словно ты, неприметный камень, неприглядный для светлых залов, непригодный для смертных камер…

Разберите стихи на слова. Отбросьте бубенчики рифм, ритм и размер. Даже мысли отбросьте. Провейте слова на ветру. Если все же останется что-то, это и будет поэзия.

Как было бы грустно, печально, когда Дорога бы длилась, и длилась, и длилась И без конца повторялись на ней Всё те же поселки, всё те же столицы, Всё те же равнины и те же стада!

Я уже так стар, умерло столько людей, которых я обидел. И я не могу их встретить и попросить прощенья. Я могу сделать только одно — встать на колени перед первым попавшимся нищим и облобызать ему руку. Нет, добрым я не был, и мог бы я быть много лучше. Должно быть, я слеплен из глины, которую плохо размяли. У стольких людей мне бы надо прощенья просить! Но все они умерли. У кого же просить мне прощенья?

О смерть! Я заметил, что ты уже здесь. Ты смерть, но имей хоть немного терпения. Я знаю, что три показали часы. Мы вместе уйдем, когда звезды уйдут, Когда петухи во дворе запоют, И свет за горой перейдет в наступление, И солнце раздвинет багровую щель, Когда ему эту возможность дадут Заснувшее небо с заснувшей землей, Забыв друг о друге всего на мгновение.

— Одно я знаю точно — все кошмары приводят к морю. — К морю? — К огромной раковине в горьких отголосках, где эхо выкликает имена - и все поочерёдно исчезают. И ты идёшь один... из тени в сон, от сна — к рыданью, из рыданья — в эхо... И остаётся эхо. — Лишь оно? — Мне показалось: мир — одно лишь эхо, а человек — какой-то всхлип...

Дайте мне только палку. Я вам оставлю жезл судейский, и скипетр, и посох, и зонт. Дайте мне только палку, простую палку бродяги, и дорогу, идущую за горизонт.

В этом городе я мимоходом. Я чужой. И прошу об одном. Меня усыпили сказкой... а был я разбужен сном. Расскажите, разносчики сказок, расскажите мне просто сон, не мираж, не заклятье — сон, не прошу я волшебных марев. Расскажите мне просто хороший сон - без сетей, без цепей... без кошмаров...

Поэт начинает с того, что говорит о своей жизни людям; А потом, когда они засыпают, он говорит птицам; А потом, когда они улетают, он говорит деревьям… А потом появляется Ветер и шумит на деревьях листва. Все это, другими словами, примерно выглядит так: Исполнено гордости то, что я говорю людям; Исполнено музыки то, что я говорю птицам; Слезами наполнено то, что я говорю деревьям. И все это вместе — песня, сложенная для Ветра, Из которой он, самый забывчивый гений на свете, Вспомнит едва ли несколько слов когда-нибудь на рассвете.