Маргарита Иосифовна Алигер

Отдаю ей все больше труда. От обиды старею над ней. Все не то, не к тому, не туда, Приблизительней, глуше, бледней.

Удача улыбается тому, кому надо, но не всегда, когда хочется.

Летний день заметно убывает. Августовский ветер губы сушит. Мелких чувств на свете не бывает. Мелкими бывают только души.

... И впервые мы проснулись рядом смутным утром будничного дня. Синим-синим, тихим-тихим взглядом ты глядел безмолвно на меня.

Осенний ветер пахнет снегом, неверным, первым и сырым. Привыкши к ветреным ночлегам, мы в теплом доме плохо спим. Обоим нам с тобой не спится, хотя и тихо и темно. Обоим нам с тобою мнится, обоим чудится одно. Что в нетерпенье и в тумане, с крутого перевала мчась, мы позабыли на Тянь-Шане любви и жизни нашей часть.

Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Желтые вокзальные буфеты, фикусы, которым не цвести, черные, холодные котлеты, на стене суровые запреты, тихое, щемящее «прости». Слишком много дальних расстояний, — только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.

Я помню, как бродила тут весна своей неощутимою походкой и таяла, как легкий след весла, никак не поспевающий за лодкой.

Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.

И все-таки настаиваю я, и все-таки настаивает разум: виновна ли змея в том, что она змея, иль дикобраз, рожденный дикобразом? Или верблюд двугорбый, наконец? Иль некий монстр в государстве неком? Но виноват подлец, что он — подлец. Он все-таки родился человеком!

У вас, наверно, осень хороша! Легко откинув голову без шапки, пройти бы мне аллеей, вороша сухой листвы багряные охапки.

Утро. В солнечных бликах, в громе, Полный песен и слов любви, День, как целая жизнь, огромен, Задыхайся, спеши, живи!

Мне предначертано в веках, Из дома изгнанной войною, Пройти с ребенком на руках Чужой лесистой стороною, Узнать дорогу до конца, Хлебнуть мороза, зноя, пыли, И плакать каплями свинца, Которыми тебя убили.

Уже сентябрь за окном, уже двенадцать дней подряд всё об одном и об одном дожди-заики говорят. Никто не хочет их понять. Стоят притихшие сады. Пересыпаются опять крутые зёрнышки воды. Но иногда проходит дождь. ... Тебе лишь кожанку надеть, и ты пойдёшь, и ты поймёшь, как не страшна природе смерть.

Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-где уронила багрец, и замешкалась, будто решая, приниматься ей этак иль так? То отчается, краски мешая, и в смущенье отступит на шаг... То зайдётся от злости и в клочья всё порвёт беспощадной рукой... И внезапно, мучительной ночью, обретёт величавый покой. И тогда уж, собрав воедино все усилья, раздумья, пути, нарисует такую картину, что не сможем мы глаз отвести.

Опять они поссорились в трамвае, не сдерживаясь, не стыдясь чужих... Но, зависти невольной не скрывая, взволнованно глядела я на них.

Не сдавайся, не смей, не забудь, Как ты был и силен и богат. Продолжай несговорчивый путь Откровений, открытий, утрат.