Людской удел в любви неодинаков. Тут что-то от цветения земли, от роста трав, от созреванья злаков. Иной росток, пожалуй бы, зачах, когда б не дождик и не солнце в небе, но вот он крепнет в солнечных лучах.
Вот они, твои, перед тобою, железнодорожные пути. Чтоб в колесном гомоне и гуде, чтоб в пути до самого конца вкруг меня всегда дышали люди, разные, несхожие с лица. Чтобы я забыла боль и горесть разочарований и невзгод, чтобы мне навек осталась скорость, вечное стремление вперед!
Колокольный звон над Римом кажется неутомимым, - все неистовей прилив волн, идущих на прорыв. Но внезапно миг настанет. Он иссякнет, он устанет, остановится, остынет, как вода, куда-то схлынет, и откатится куда-то гул последнего раската, - в землю или в небеса?
Мы родились в пятнадцатом году, мои двадцатилетние ребята. Едва встречая первую весну, не узнаны убитыми отцами, мы встали в предпоследнюю войну, чтобы в войне последней стать бойцами.
С дальнего заветного начала тех путей, которыми прошла, никогда я жизнь не изучала, просто я дышала и жила... Людям верила, людей любила, отдавала людям, что могла, никакой науки не забыла, всё, что мне дарили, берегла.
Тем не менее приснилось что-то. ... Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю, — на вторую полку Мимо окон облако неслось. Без конца, без умолку, без толку Длилось лопотание колес. Но, обвыкнув в неумолчном гуде, Никуда как будто не спеша, Спали люди, разно спали люди, Громко, успокоенно дыша. Как и мне, соседям, верно, снились Сказки без начала и конца... В шуме я не слышала, как бились Их живые, теплые сердца, Но они стучали мерно.
Верю сердцу человеческому я. ... Толстыми подошвами скрипя, проводник прошел и хлопнул дверью. И светало. Дым стоял у окон, обагренный маревом зари, точно распускающийся кокон с розовою бабочкой внутри.
Где-то на далекой остановке, синие путевки пролистав, составитель, сонный и неловкий, собирает экстренный состав. И опять глухие перегоны, запах дыма горький и родной. И опять зеленые вагоны пробегают линией одной. И опять мелькают осторожно вдольбереговые огоньки по теченью железнодорожной в горизонт впадающей реки. Дальних рельс мерцанье голубое... Так лети, судьба моя, лети!
Идет спектакль, - испытанное судно, покинув берег, в плаванье идет. Бесповоротно, слаженно и трудно, весь — действие, весь — точность, весь — расчет, идет корабль. Поскрипывают снасти. Идет корабль, полотнами шурша. Встает актер, почти летя от счастья, почти морскими ветрами дыша. Пускай под гримом он в потоках пота, пускай порой вздыхает о земле, ведет корабль железная работа, и он — матрос на этом корабле. Он должен рассмешить и опечалить, в чужие души истину вдохнуть, поспорить с бурей, к берегу причалить и стаю чаек с берега спугнуть!