В потоке бурном, что ревет и злится, Дневное солнце пляшет и дробится. В спокойных водах, где волненья нет, Неискаженно солнце отразится. Так в юном сердце слово и совет Не может, преломись, не исказиться. Но поостынет сердце; много лет Прошелестят крылами, словно птицы, И лишь тогда в него познанья свет Неискаженно сможет зарониться.
Поднимет ветер пыль и до небес взметет, Но кто возвысит пыль до уровня высот? А между тем алмаз лежит, покрытый пылью, И все же он алмаз, возьми, и он блеснет.
— Тебя опять обманывают, брат! — Участливо мне люди говорят. — Что делать, люди, — я им отвечаю, — Пока на свете фальшь и ложь царят, Чем самому обманывать кого-то, Не лучше ль быть обманутым стократ?
Почтенный Бен Йемин спросил у светлячка: «Я тайною твоей премного озабочен: Тебя в кромешной тьме мы зрим издалека, Но почему, скажи, не светишь ты, пока Мир не оденется в покровы ночи?»
— Скажи, Мирза Шафи, тяжка ль твоя работа, Когда сидишь в ночи угрюм и одинок, Чтоб стало песней то, что ранило кого-то, Чтоб превратилось вдруг В созвучье слов и строк То, что помыслил друг, Но выразить не мог?
В смущеньи был почтеннейший Молла, Жена кричала на него со зла, А он в ответ лишь хмурил лоб сурово. И от его спокойствия такого С ума, казалось, женщина сошла. Она кричала, повторяла снова, Что замужем и жизнь ей не мила. Тогда Молла, не говоря ни слова. Взял зеркало ручное со стола, Чтоб на себя взглянуть она могла В миг своего расположенья злого.