Робинсон Джефферс

Безумица с острым взором длинными белыми пальцами Вцепилась в камни стены, В волосах — ураган, во рту — крик. А скажи, Кассандра, Так ли важно, чтоб кто-то поверил Горьким твоим речам? Воистину люди возненавидели истину, им приятней По дороге домой встретить тигра. Потому-то поэты подслащают истину ложью; но торговцы Религией и политикой новую ложь громоздят на старую, и их прославляют за добрую Мудрость. Дура, одумайся. Нет: ты жуёшь в углу свою крошку истины, а люди И боги возмущены. — Такие уж мы с тобой, Кассандра.

У физиков и математиков - Своя мифология; они идут мимо истины, Не касаясь её, их уравнения ложны, Но всё же работают. А когда обнаруживается ошибка, Они сочиняют новые уравнения; оставляют теорию волн Во вселенском эфире и изобретают изогнутое пространство. Всё же их уравнения уничтожили Хиросиму. Они сработали. У поэта тоже Своя мифология. Он говорит, что луна родилась Из Тихого океана. Он говорит, что Трою сожгли из-за дивной Кочующей женщины, чьё лицо послало в поход тысячу кораблей. Это вздор, это может быть правдой, но церковь и государство Стоят на более диких неправдоподобных мифах, Вроде того, что люди рождаются равными и свободными: только подумайте! И что бродячий еврейский поэт Иисус - Бог всей вселенной. Только подумайте!

Да, смерть склюёт нас всех; но умереть, Успев создать кой-что подолговечней, Чем плоть и кровь, не значит ли лишь сбросить С себя всё слабое? Вот горы — мёртвый камень - Нас могут чаровать иль возмущать Своей красой и дерзким равнодушием, Но мы не в силах лестью иль хулой Влиять на них. Как и на мысли мёртвых.

Танец чаек в буре, игры и рев тюленей Над океаном и под водой... Божественный избыток красоты Правит игры, решает судьбы, растит деревья. Громоздит горы, вздымает волны. Невероятная радость. Звезды огонь сближают, как губы. О, дай и мне Соединиться с тобой, ведь ни одна девушка Не пылает и не жаждет любви Больше, чем я тебя на берегу тюленьем, где крылья Ткут, словно ткань в воздухе, Божественный избыток красоты.