Сесар Вальехо

Не притворяйся спящей, любимая… Солги… И взглядом меня позови. Все человечье — необратимо: я решил уравненье твоей любви.

Я попытаюсь объясниться. Вот что меня терзает с самого утра. Замашки циркового плясуна. И эта грубая, фальшивая бравада. Такая липкость, что прилипла даже ртуть. И эта задница, что всё накрыла сверху. Всё это совершенно невозможно. Полнейшая бессмыслица. Абсурд. Но это я приехал в Лиму из Трухильо. И это я нашёл работу за пять сольдо.

Тоска, не терзай, не мучай меня своим клювом мягким, не сыпь свои зёрна в землю, где светится мой посев. Не надо, тоска, не надо, как лезвием вскрыв мне вены, вытягивать кровь, впиваясь, разбухнув и посинев. <...> Сердце моё — рассада, орошённая болью, в нём много других пернатых гнездится, древних, как ты. Тоска, моя жизнь стала засушливою пустыней... Но рот твой по-женски сомкнут, а губы твои пусты.

Сегодня не пришел ко мне никто, ничья душа на помощь не позвала. И при свечах ночного карнавала я не узнал кладбищенских цветов. Прости, господь, что умер я так мало!

И, к несчастью, растёт и растёт на земле страданье - пядь за пядью, растет повсюду, поминутно, по часу в минуту... <...> Братья люди, растёт несчастье! И растёт само, без усилий. <...> По каким-то своим законам, от причин бесконечно малых, зло растет половодьем боли с омутами в тугих туманах. Лик земли искажен от боли, и порядок вещей нарушен - и уже вертикальны воды, зримы очи и слышимы уши, и родятся в них девять набатов в час зарницы, и девять сарказмов в час пшеницы, и девять визгов в час рыданий, и девять свистов и ударов — и нет лишь крика...

Я знаю, что в Париже я умру. В знакомый мне осенний день дождливый, в четверг, как и сегодня, поутру меня найдут спокойным, молчаливым.

Я умру под парижским дождём в день, наверно, припомненный мною. Я умру — и вот так же, ручьём, весь четверг будет лить за стеною.