Уолтер Лорд

Джек Тейер заметил какого-то человека, который маячил на палубе с непочатой бутылкой джина «Гордонз». Открыв её, он прильнул к горлышку. Булькая, опорожнил всю бутылку. Удивлённый Тейер заметил про себя: «Если мне удастся спастись, то этого человека я наверняка среди выживших не увижу». (Но он ошибся. Именно этот человек находился в числе первых спасённых, которых встретил позже Тейер).

Всё, что было наяву, и всё, что было скрыто, люди знаменитые и безвестные, – всё смешалось в кучу, когда нос лайнера погружался на дно, а корма поднималась всё выше. Звуки гимна «Осень» оборвались: вода сбила с ног музыкантов, а их инструменты покатились по палубе. Огни погасли, потом вспыхнули ещё раз и тут же пропали, на сей раз навсегда. Одинокий керосиновый фонарь мигал высоко на кормовой мачте. Глухие удары, звон бьющейся посуды нарастали. Под ревущим напором воды всё рушилось, разбивалось. Адская мешанина: двадцать девять топок… украшенный драгоценными камнями манускрипт «Рубаи» Омара Хайяма, 800 ящиков грецких орехов… 15 000 бутылок эля и крепких напитков… большие якорные цепи (каждое звено весило 175 фунтов)… 30 ящиков клюшек для гольфа и теннисных ракеток… тонны угля… всё приданое Элеанор Уайднер… жестяная коробка майора Пейчена, 30 000 свежих яиц… десятки бочек с пальмами… пять роялей… небольшие часы на каминной доске в каюте А-38… массивное серебряное пресс-папье в виде утки…

Другой, оказавшийся в воде, продолжал их поддерживать: «Молодцы; удачи, ребята!» Голос его звучал внушающе, он так и не попросился на шлюпку. Несмотря на то, что шлюпка была уже переполнена, Уолтер Хёрст всё же решился подать ему весло. Но мужчина был уже вне досягаемости. Когда весло дотянулось до него, он перевернулся в воде, как пробка, и затих. По сей день Хёрст считает, что это был капитан Смит. Пока шлюпка продвигалась дальше в ночи, подальше от крушения и тонущих, один из моряков, лежавших поперёк киля, неожиданно спросил: «Не кажется ли остальным, что нам следует помолиться?»

[Джек] Тейер размышлял о прошлых счастливых временах и о тех, что не наступят никогда. Он вспоминал отца, мать, сестёр, братьев. Он чувствовал себя в каком-то далеке, словно глядел на всё с чужой планеты. Как ему было себя жалко, очень жалко! Полковник Грейси, стоявший поодаль, почувствовал, что ему трудно дышать. Странно. Позже он в общих чертах объяснял своё состояние – «vox fauci bus haesit» [с латинского – «голос застыл в гортани» (прим. в книге)], фраза, часто звучащая в ушах старого троянского героя, знакомого со школьной скамьи. Он сказал про себя: «Прощайте все, все, кто остались дома».

Миссис Исидора Штраус наотрез отказалась садиться в шлюпку: – Я всегда рядом с мужем. Почему же я должна оставлять его одного сейчас? Они на самом деле проделали вдвоём долгий совместный жизненный путь: пережили развал Конфедерации [имеется в виду война между Севером и Югом США с 1861 по 1865 годы]… занимались мелким бизнесом, торговали фарфором в Филадельфии, превратили дом «Мейси» в крупнейшую сеть универмагов… потом его избрали в Конгресс США… и вот, наконец, счастливый закат жизни – участие во всевозможных советах, в благотворительной деятельности, путешествия… Этой зимой они побывали на мысли Мартине, и первый рейс «Титаника», по их разумению, будет прекрасным завершением приятных путешествий. Сегодня ночью Штраусы вышли вместе со всеми на палубу, и миссис Штраус, казалось, не была до конца уверена, как ей поступить. Вначале она передала свои драгоценности горничной Эллен Бёрд, потом забрала обратно. Позже она прошла по всей шлюпочной палубе, подошла к лодке №8, села в неё. Но вдруг неожиданно вернулась к мистеру Штраусу, своему мужу. Теперь она решилась: – Мы прожили вместе много-много лет. Где будешь ты, там буду я.

… в курительном салоне кто-то был. Когда туда в 2:10 заглянул стюард, он, к своему большому удивлению, увидел там Томаса Эндрюса. Он был один. Свой спасательный жилет он небрежно бросил на зелёное сукно ломберного столика. Он сидел, сложа руки на груди. Вид у него был подавленный. Не чувствовалось его прежнего напора, жизненной энергии. Стюард почтительно помолчал, потом робко выдавил из себя: – Мистер Эндрюс, вы не собираетесь попытаться спастись? Тот ему не ответил, казалось, что он вообще не слышал слов. Генеральный конструктор «Титаника» молча, отстранённо глядел в сторону кормы. Перед ним на панели из красного дерева висела большая картина маслом под названием: «Приближаясь к Новому Свету».

… всех не столь волновала сама трагедия и даже не её бессмысленность, сколько элемент фатальности во всём этом. Если бы на «Титанике» приняли хотя бы одно из шести предупреждений о ледовой обстановке в то памятное воскресенье… если бы ночь не выдалась такой тихой… если бы светила луна… если бы на борту заметили айсберг на пятнадцать секунд раньше или на пятнадцать позже… если бы водонепроницаемые переборки оказались на палубу выше… если бы на пароходе было достаточное количество спасательных шлюпок… если бы подошёл «Калифорниец». Если бы хотя бы одно «если» восторжествовало, то не надо было бы никого спасать.

И вот, этот самый «непотопляемый корабль» — возможно, величайшее инженерное достижение человека — уходил под воду в своё первое плавание. Но смысл даже не в этом. Если это наивысшее достижение было столь хрупким, как же всё остальное? Если богатство и роскошь значили так мало в ту холодную апрельскую ночь, оставались ли они значимыми до конца того года? Десятки министров тогда твердили, что «Титаник» стал Господним уроком с Небес, дабы пробудить людей от их самодовольства и наказать за чрезмерную веру в материальный прогресс. Если это был урок, он сработал — с тех самых пор люди больше не были ни в чём уверены.

«Убедите офицера не возвращаться!» — умоляла какая-то леди стюарда Итчеса. «Зачем нам рисковать жизнями ради бессмысленной попытки спасти других?» Остальные женщины согласились, и перед Питманом возникла дилемма. Наконец, он передумал и велел гребцам поднажать прочь от корабля. Весь следующий час пассажиры шлюпки #5 — сорок людей в лодке, которая могла выдержать шестьдесят пять — дрейфовали на спокойных волнах Атлантики, пока в трёхстах ярдах от них кричали несчастные тонущие. Стюард Джонсон вспоминает, как четвёртый помощник Боксхолл спрашивал женщин в шлюпке #2: «Вернуться ли нам?» Те отвечали отказом. Так что лодка, заполненная лишь на половину, так же осталась дрейфовать.

Бенджамен Гуггенхейм составил <...> послание: «Если что-то со мной случится, сообщите моей жене, что я всегда честно исполнял свой долг». По сути дела, Гуггенхейм просто превзошёл себя. На нём не было того тёплого свитера, который на него натянул стюард Этчес. Не было и спасательного жилета. Теперь он вместе со своим слугой стоял на палубе. На обоих – роскошные вечерние костюмы. – Мы надели всё самое лучшее, – объяснил он, – тонуть нужно тоже, как подобает истинному джентльмену.

Пока складные шлюпки A и B пытались убраться подальше от места крушения, сотни тонущих кричали и молили о помощи. Их голоса слились в один непрерывный подавляющий шум. Для кочегара Джорджа Кемиша, управляющего веслом в шлюпке #9, это было похоже на крики сотен тысяч футбольных фанатов на матче британского кубка. Для Джека Тейера, лежащего поперёк киля шлюпки B, это было похоже на ночной гул саранчи в лесах, что раздавался в самом разгаре лета, дома, в Пенсильвании.

… «Титаник» символизировал конец чувства полной надёжности. До этой поры многие считали, что получили ответ на то, как именно сделать жизнь надёжной, хорошо организованной, цивилизованной. В течение ста лет западный мир пребывал в согласии и умиротворённости. Сто лет технический прогресс продолжал совершенствоваться. Сто лет мира и прогресса оказывали благотворное воздействие на жизнь общества. В ретроспективе нам может показаться, что не было оснований, самодовольства и уверенности, но знатоки считали, что жизнь течёт по верному руслу. «Титаник» вывел их из спячки. Они уже не будут такими самоуверенными. Это катастрофа стала ужасным ударом, особенно по репутации технического прогресса. Вот вам, – «непотопляемое» судно, венец инженерных достижений человека идёт на дно в первое же своё плавание!

Те, кто сидел в шлюпках, не верили своим глазам. Вот уже два часа они надеялись на чудо, надеялись даже тогда, когда никаких надежд не оставалось, что «Титаник» выживет, а он всё глубже погружался в пучину. Когда вода достигла уровня его красных и зелёных огней, все поняли – это конец. Но никто даже во сне не мог себе представить такую жуткую картину: какой-то неземной грохот, громадный чёрный корпус, торчащий в воде под углом девяносто градусов, на фоне безмятежного неба, усыпанного яркими звёздами с Рождественской открытки.

… какая удивительная ирония судьбы для Изидора Штрауса! В его завещании предусмотрен особый абзац, призывающий миссис Штраус «быть чуть поэгоистичней, не думать только о других». На протяжении долгих лет их совместной жизни она постоянно приносила себя в жертву, и он очень хотел, чтобы после его смерти она пожила в своё удовольствие. И вот выходит, что все те качества, которые его всегда восхищали, теперь препятствовали исполнению его искреннего желания.

Если такое высочайшее достижение в области науки оказалось столь незащищённым, то что говорить об остальном? Если в эту холодную апрельскую ночь нажитое состояние превратилось в пустой звук, что говорить об остальных дня года?! Сколько священников проповедовали, что «Титаник» ниспослан Небом, чтобы отвлечь людей от самодовольства, покарать их за излишнюю веру в материальный прогресс?! Да, это был наглядный урок, и он не прошёл даром – люди теперь уже не так слепо во всё верили, как прежде. Вину за безграничное разочарование нельзя, конечно, возлагать только на «Титаник», но именно он дал первый звонок. До «Титаника» всё было спокойно. После него – хаос и разруха. Вот почему для любого человека, жившего в то время, «Титаник» стал выходящим из ряда событием, которое знаменовало конец старого времени, начало новой, беспокойной эры.