Гоп-стоп, мы подошли из-за угла. Гоп-стоп, ты много на себя взяла, Теперь расплачиваться поздно, Посмотри на звезды, Посмотри на это небо Взглядом, бля, тверезым, Посмотри на это море - Видишь, это всё в последний раз.
Ну вот они уже как будто бы в глиже, И за столом сидим мы, как и прежде. Стакан я выпил свой, потом налил другой И речь толкнул: «За дружбу, мол, и нежность».
На Ивана холод ждём, в Святки лето снится, Зной «махнём» не глядя мы на пургу-метель. Только бурка казаку во степи станица, Только бурка казаку в степи постель.
Тихо, как в раю... Звёзды над местечком высоки и ярки. Я себе пою, я себе крою. Опускайся, ночь. Отдохните, дети, день был очень жарким. За стежком стежок. грошик стал тяжёл.
Девочка моя, Завтра утром ты опять ко мне вернёшься, Милая моя, фэйгелэ моя, грустноглазая, Папа в ушко майсу скажет, засмеёшься. Люди разные, и песни разные... Кто же будет одевать их всех потом по моде?..
В Афганистане, в «Чёрном тюльпане», C водкой в стакане, мы молча плывем над землей... Скорбная птица, через границу, К русским зарницам несёт ребятишек домой. В «Черном тюльпане» те, кто с заданий, Едут на родину милую, в землю залечь. В отпуск бессрочный, рваные в клочья, Им никогда, никогда не обнять теплых плеч.
Когда в оазисы Джеллалабада, свалившись на крыло, Тюльпан наш падал. Мы проклинали все свою работу, опять бача (парень) подвел потерей роту... В Шинданде, Кандагаре и Баграме, опять на душу класть тяжелый камень, Опять нести на родину героев. которым в двадцать лет могилы роют. Которым в двадцать лет могилы роют... Но надо добраться, надо собраться, если сломаться, то можно нарваться и тут, Горы стреляют, Стингер взлетает, если нарваться, то парни второй раз умрут.
А мы идем совсем не так, как дома, где нет войны и всё давно знакомо, Где трупы видят раз в году пилоты, где с облаков не «валят» вертолеты, И мы идем, от гнева стиснув зубы, сухие водкой смачивая губы, Идут из Пакистана караваны, а значит, есть работа для «Тюльпана», А, значит, есть работа для «Тюльпана»...
Заболело сердце у меня среди поля чистого, Расседлаю своего коня буйного, да быстрого. Золотую гриву расчешу ласковыми гребнями, Воздухом одним с тобой дышу, друг ты мой серебряный.
Не по дням ты рос, а по часам, воражён цыганкою, Стала молоком тебе роса, стала степь полянкою. Помню, как набегаешься всласть, да гулять замаешься, Скачешь как чумной на коновязь, да в пыли валяешься.
Впереди океан... Командир мой спокоен - Безрассудство и риск у него не в чести. Позади караван, Я — корабль конвоя, И обязан свой транспорт домой довести. А мне тесно в строю, и мне хочется боя, Я от бака до юта в лихорадке дрожу. Но приказ есть приказ: я — корабль конвоя. Это значит, себе я не принадлежу.
Третьи сутки идём. Солнце палубу греет. Не поход боевой, а шикарный круиз. И расслабился транспорт, навалился на леер, Что с гражданских возьмёшь? Только я не турист. Я-то знаю, чего тишина эта стоит, Я готов каждый миг опознать их дозор. Аппараты на «товсь!», я — корабль конвоя, Я-то знаю, что значит подставить свой борт.