У великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с болью припоминаются, — например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в «Отверженных» Виктора Гюго.
Я клеймен необычным клеймом. Что вы? Нет, я не беглый каторжник. В комсомольском быту моем Даже игр не бывало карточных. Просто в шахте попал в оборот! Так меня приласкала порода, Что от нежности горных пород Ремонтировался полгода. <...> Я былое пластам простил. И когда прохожу по штрекам, Расступаются молча пласты, Признавая своим человеком.
