Пароход белый–беленький, Дым над красной трубой. Мы по палубе бегали - Целовались с тобой. <...> Ах ты, палуба, палуба, Ты меня раскачай, Ты печаль мою, палуба, Расколи о причал.

— На болотах прячется беглый каторжник Селден — ее брат. А они его кормят. — Да что вы говорите!

Я клеймен необычным клеймом. Что вы? Нет, я не беглый каторжник. В комсомольском быту моем Даже игр не бывало карточных. Просто в шахте попал в оборот! Так меня приласкала порода, Что от нежности горных пород Ремонтировался полгода. <...> Я былое пластам простил. И когда прохожу по штрекам, Расступаются молча пласты, Признавая своим человеком.

У великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с болью припоминаются, — например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в «Отверженных» Виктора Гюго.