Вечер завернул меня в живительную влагу сумеречных своих простынь, вечер приложил материнские ладони к пылающему моему лбу.

Ньют вскочил на ноги, да так резко, что Томас попятился. — Я сам шиз! — крикнул он, целясь в Минхо. — Я сам шиз! Как ты не поймешь, башка баранья?! Ты бы на моем месте захотел, чтобы друзья видели, в кого ты превращаешься? А? Захотел бы? Ньют уже кричал во весь голос, его трясло. Минхо молчал. Понятное дело. Томас и сам не мог подобрать слов для ответа. — А ты, Томми, — понизив голос, произнес Ньют, — смел, по-настоящему смел, раз пришел сюда и просишь вернуться. Смотреть на тебя тошно. Томас застыл как громом пораженный. Никто еще не говорил ему столь обидных слов. Никто и никогда..

Сынок, ты бы прикрылся, а то мою старуху инфаркт хватит.

...дети есть дети, а старухи есть старухи, и между ними пропасть. Они не могут представить себе, как меняется человек, если не видели этого собственными глазами.