Хоул вытащил ещё одну кипу платков и бросил на Софи поверх них сердитый взгляд. Глаза у него покраснели и слезились. Затем чародей поднялся. — Мне плохо, — возвестил он. — Пойду лягу. Возможно, умру.

— Мне плохо, — возвестил он. — Пойду лягу. Возможно, умру.

Софи понимала, что Хоул и в раю будет ныть, если сочтет, будто это его красит.

Похоже, придется нам теперь жить долго и счастливо и умереть в один день, — говорил Хоул, и Софи знала, что говорит он искренне.

— Иди ляг, придурок, — сонно промычал Кальцифер. — Ты же пьян в стельку. — Кто, я? — оскорбился Хоул. — Заверяю вас, друзья мои, я тре… тер… тверез как стеклышко! — И он поднялся и побрел наверх, держась за перила, словно боялся, что стоит их отпустить — и они куда-нибудь денутся. Дверь спальни ловко увернулась от него. — Какое гнусное коварство! — заметил чародей, натыкаясь на стену. – Спасением мне станет мое сиятельное бесчестье и леденящая душу злобность… — Он еще несколько раз наткнулся на стену — в разных местах, а потом наконец обнаружил дверь спальни и вломился в нее. Софи было слышно, как он там падает на пол, жалуясь, что кровать постоянно отпрыгивает в сторону.