Мне не пишется. Но все-таки Для унынья нет причин. Облака из снега сотканы, А туман из паутин. Брезжат в звездах цифры римские И летит гусей пунктир. Буквы, вспыхивая искрами, Заселяют целый мир. На курсор перо гусиное Легкомысленно сменив, В зябком сердце погасила я Тайноведческий мотив.
Мне не пишется. Но все-таки Для унынья нет причин. Облака из снега сотканы, А туман из паутин. Брезжат в звездах цифры римские И летит гусей пунктир. Буквы, вспыхивая искрами, Заселяют целый мир. На курсор перо гусиное Легкомысленно сменив, В зябком сердце погасила я Тайноведческий мотив.
— Как вы переночевали? Всё было в порядке? — Нет-нет, всё было плохо! Эта подушка, набитая гусиными перьями… Такое ощущение, что гуси находятся все еще в ней.
Я рос в московской театральной семье, где никто дома ни разу не ругался матом и я его просто ребёнком не понимал. И в лифте однажды я увидел слово из трёх букв, а я знал только римские цифры. Меня научили писать цифры по-римски. И я спросил мою маму: «Почему здесь написано, мама, семнадцатый этаж, когда у нас дома только четырнадцать?»
