— Наша личность в своем развитии проходит через множество стадий. И трагизм... ну, не трагизм, а своеобразие нашей судьбы в том, что самые сильные и мучительные желания посещают нас, когда мы еще не распрямили спину до конца. А когда у нас в руках появляется наконец папочка с деньгами и мы действительно можем себе кое-­что позволить, нам... — Ничего уже не хочется, — вздохнул Федор Семенович. — Было нечего надеть, стало некуда носить.

Мой учитель — гениальный в области творческого воспитания — говорил, что об актере можно судить только после тридцати — тридцати пяти лет. Проходит обаяние молодости, человек что0то обретает, что-то теряет.

Те, кому я безусловно верю, открыто говорят друг другу о трагизме положения, тупости наших военных, кретинизме Риббентропа, о болване Геринге, и о том страшном, что нас ждёт всех, если русские ворвутся в Берлин... А Штирлиц отвечает: «Ерунда, всё хорошо, дела развиваются нормально».

Она тебе нравится, поэтому ты не хочешь обвинять ее в недостатках. Но в них все же кто-то виноват, значит, кого-то нужно обвинить.