Павел Мохов трясущейся рукой всунул новый пистон, но самопал опять дал осечку. Ругаясь и шипя, Павел выбрал из проржавленных пистонов самый свежий. Жених умоляюще взглянул на кулисы и, покрутив над головой пистолет, вновь направил его в грудь донельзя смутившейся Аннушки: — Умри, несчастная!! Кто-то крикнул в зале: — Чего ж она не умирает-то! — Ах, прощай белый свет!... — в третий раз простонала Аннушка, и самопал за кулисами третий раз дал осечку. Дыбом у Павла поднялись волосы, он заскорготал зубами. Жених бросил свой деревянный пистолет, крикнул: — Тьфу! — и, ругаясь, удалился. Аннушка же совершенно не знала, что ей предпринять, — наконец, закачалась и упала. — Занавес! Занавес давай! — суетились за сценой. Но в это время, как гром, тарарахнул выстрел. Весь зал подпрыгнул, ахнул. Храпевший суфлер Федотыч тоже подпрыгнул, подняв на голове будку. С окон посыпались на пол спящие, а те, что храпели на полу, вскочили, опять упали — и поползли, ничего не соображая. Аннушка убежала, и занавес плавно стал задергиваться.