Местный доктор

— Ведь я думал о нём, о Калиостро. Собирался писать ему в Лондон, в Париж. А он тут в России! — Да мало сказать в России, он в тридцати верстах отсюда. Карета сломалась, кузнец в бегах, так он в Васильевской гостинице сидит, клопов кормит. — Клопов? Великий человек, магистр — и клопов? — Так они, сударь, не разбирают, кто магистр, а кто не магистр.

— Я чувствую, здесь собрались люди скептического нрава, посему — вернёмся к трапезе. Видите эту вилку? — Ну... — Хотите, я её съем? — Сделайте такое одолжение. — Да что Вы, граф! Помилуй Бог! Вы меня как хозяйку позорите! Сейчас десерт... Фимка, ну что ж ты стоишь! Неси бланманже с киселём! [Калиостро ест вилку] — Да, это от души. Замечательно. Достойно восхищения. Ложки у меня пациенты много раз глотали, не скрою. Но вот чтобы так, за обедом — на десерт, и острый предмет!? Замечательно! За это вам наша искренняя сердечная благодарность. Ну ежели, конечно, кроме железных предметов, ещё и фарфор можете употребить — тогда... просто слов нет.

Доктор (обращаясь к больному Алёше): — Язык...язык...закройте...откройте...закройте...откройте. На что жалуемся? Тетушка: — На голову жалуется. Доктор: — Это хорошо. Легкие дышат, сердце стучит. Тётушка: — А голова? Доктор: — А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит.

— От пальца не прикуривают, врать не буду. А искры из глаз летят. Вот хоть у господина Загосина о прошлом году мужик с возу свалился — да лбом об оглоблю. Ну, я вам доложу, был фейерверк! — Всё сено сжёг. Да какое сено! Чистый клевер… — Ладно врать-то! Чистый клевер… У вас всё осокой заросло да лопухами. — Что вы такое говорите, Феодосья Ивановна! У меня воз сена стóит десять рублей. — Стоить-то оно стóит, да никто ж его не покупает. У вас же совсем никудышное сено! Разве что горит хорошо. — Да уж, граф, если вы действительно надумали сено покупать, так покупайте его у Феодосии Ивановны, не прогадаете. — Не, у меня хорошее сено… — О, Господи, да что ж вы такое говорите, господа? Какое непонимание! Наш гость повествует совсем о иных явлениях!

— Господин Калиостро, а как насчёт портрета? — Погодите вы, голубчик, с портретом! Дайте ему со скульптурой разобраться.

— Так я дорасскажу… Стрелялся, стало быть, у нас некий помещик Кузякин. Приставил пистолет ко лбу, стрельнул раз — осечка! Стрельнул другой — осечка! Э, думает, видно не судьба! И точно! Продал пистолет, а он у него дорогой был, с каменьями… Продал пистолет, да на радостях напился… а потом уж спьяну упал в сугроб да замёрз… — Это он к тому говорит, что каждому свой срок установлен и торопить его не надо.

— Травами хорошо бы ещё подлечиться. Отвар ромашки, мяты… У вас в Италии мята есть? — Откуда у них мята? Видел я их Италию на карте: сапог сапогом и всё.

— Алёша! Алёш, ну до того ли сейчас господину Калиостро? — До того, до того. Ну, как там наш папенька? [Калиостро невнятно стонет] Папенька согласился.

— Ему плохо? — Нет, ему хорошо. — Хорошо? — Живым всё хорошо.

Коли доктор сыт — и больному легче!

— Родился я в Месопотамии, две тысячи сто двадцать пять лет тому назад… Вас, вероятно, изумляет столь древняя дата моего рождения? — Нет, не изумляет. У нас писарь в уезде был, в пачпортах год рождения одной только циферкой обозначал. Чернила, шельмец, вишь, экономил. Потом дело прояснилось, его в острог, а пачпорта переделывать уж не стали. Документ все-таки. Ефимцев, купец, третьего года рождения записан, от рождества Христова, Куликов — второго, Кутякин — первого… — Да много их тут — долгожителей.

И с барышнями поаккуратней! Мраморные они, не мраморные — наше дело сторона. Сиди на солнышке, грейся!

— Ипохондрия есть жестокое любострастие, которое содержит дух в непрерывном печальном положении. Тут медицина знает разные средства, лучшее из которых и самое безвредное — беседа. Слово лечит, разговор мысль отгоняет. Хотите беседовать, сударь? — О чём? — О чём прикажете. О войне с турками, о превратностях климата или, к примеру, о графе Калиостро. — О ком? — О Калиостро. Известный чародей и магистр тайных сил. Нынче в Петербурге шуму много наделал. Газеты пишут — камни драгоценные растил, будущность предсказывал. А ещё говорят, фрейлине Головиной из медальона вывел образ её покойного мужа, да так, что она его осязала и теперь вроде как на сносях…