Мне, наверное, не достать до твоих ординат. Эти оси секут изнутри и чуть-чуть извне. Буду карты калечить пальцами наугад. Интересно, куда я делась, раз не_в_себе?
Разные фразы и обещанья тонкими пальцами из-под кожи. Вспомни, как за руки утро тянули. Вспомни же! Знаю – не можешь. Из-под ресниц своих инеем выветрил время кривляясь. Нас растворили, рассеяли, выкинули, вверх иногда устремляясь. И даже пар задышал от запястья горячего днями холодными. И под каждой ресничкой звенел колокольчик раздолбанный. Вот и все. Улыбнись, вспоминая прошедшую осень. Позабудь «как ты там?» — так, как раньше, уж врятли кто спросит. Так, как раньше, теперь уже врятли когда-то захочется Проколоть себя насквозь от счастья. Иголки посточатся. Так, как раньше уж врятли хоть как-нибудь станется. Наше светлое, ценное навсегда где-то в песнях останется. Так, как раньше уж врятли кому-нибудь скажется, Либо имя и имя больше вместе не свяжутся. И, читая от «нечего делать» те прошлые записи, Разгораешься к «прошлому ты» в искажающей зависти. В эту осень такого никто не хотел и не знал. Где тот свет? Он опять растворился, пропал. Десять литров дождя мы наверное вынесли, Только снег оказался еще тяжелей любой истины. От таких «благодетелей» сразу сознание в кому. Сожаление всем, кому это хоть как-то знакомо.
А мы хватались за голову оба, Над нами словно души надрывались... Нет никого, кто свел бы вместе снова, А мы тому, что есть повиновались. Глядели в улицы, усталые от шума. Аллеи километры не кончались. Поникший взгляд, обветренные губы... Они и так едва тебя касались. Шуршали письма в неразвернутых конвертах, История о чем-то умолчала. Но кто-то сжег все наши киноленты, А мы так и не дали им начала.
Он медлено кружился под анданте Стирая пыль с твоих заоблачных ресниц. Его уже и вспомнит кто то вряд ли. И кто то вряд ли все осуществит. Кофейный пар... окно дыханием сыреет. Он может вовсе и не божий одуванчик. но никогда от холода мне не было теплее. Мой милый, неприлично глупый мальчик... Взглянуть тебе в глаза в раз первый и последний. и ты сольешься с чем то памятным и дорогим. и крик свой темп еще немного более замедлтит. Ты был и есть. И навсегда останешься таким.
карандашами рисовали черных птичек друг другу на остуженных запястьях. сквозь безразличие и шепот электричек с тобою посылали их за счастьем. тогда казались тоненькой строкою обрезки сотен тысяч душных миль. казалось, что вдвоём в покое. увы... там ветер насквозь долбит в киль. мы перелистывали чистые страницы, дышали полу-нашим кислородом, мечтая стать такими же, как птицы. нас рвёт на части. лишь бы на свободу. атласным шлейфом по остывшему запястью... о чем мы думали, когда нарисовали того, кто смог бы полететь за счастьем? увы, не думали, а каторжно мечтали. карандашами рисовали черных птичек, которым врятли уже что-нибудь поможет. друг друга видели в ряду своих привычек. нет ничего... хотя еще, быть может на шелковых пространствах твоей кожи увековечить мнимую свободу. вы с отраженьем вовсе не похожи, мы дышим полу-нашим кислородом. ты знаешь... как иголками под ногти пустой расклад любимых многоточий. и ты опять читаешь через строчку. открой глаза. ресницы к векам скотчем. твой голос насквозь стены из бетона, летят полурасстреленные птицы. они уснут и больше не проснутся, пускай тогда начало им приснится: иголки грифелей, запачканные руки, сухая стружка неотточенных пробелов, предупредительные клювом в окна стуки, карандашом по коже черно-белым. мы ждали сутки, двое, трое... но, к сожаленью, так и не дождались тех сотен тысяч миль покоя. прости, что больше не повиновались. карандашами рисовали черных птичек: для нас с тобою мнимую свободу. всё, что осталось — сотни мокрых спичек, сгоревших в полу-нашем кислороде.
Мне напекло ладони лампочкой. Я поселюсь, пожалуй, в глаз твоих районах. Былые кадры десять на пятнадцать в рамочках. Поделим ценное теперь на эшелоны.
Мне в последнее время кажется, что наушники душат, А не ноют отрывистым стоном лиричного рока, соблазняя неистово «намотай и послушай, с тебя хватит, пожалуй, уже пережитого срока».