Цитаты про арест

К счастью, нас нельзя арестовать за одни мысли.

— У него даже разрешения на оружие не было. — Ну, это же серьезное нарушение! — А ты пойди в морг и арестуй его за это.

Последнее слово: сдаюсь! Добровольно.

По ошибке вместо преступника арестовали кого-то другого, но с трупом все обошлось – его ни с кем не перепутали.

— У меня ордер от министра внутренних дел. Вы будете арестованы за все те разрушения, причиной которых стало ваше желание удовлетворить свои амбиции. — Пате, но всем очевидно, что я, Я рисковал своей жизнью, Пате! Я убил монстра — скажи это министру! — С удовольствием. Виктор Мэйнот, я арестую вас ещё и за предумышленное убийство месье Франкура. — Что? Ты спятил... — Наоборот. Я был верным слугой, и не замечал, как по дороге выбранной вами мы катимся вниз! Понадобилась блоха чтобы я всё осознал. — Ты сошёл с ума! Какая-то жалкая, маленькая блоха... — Ошибаетесь — в этой блохе было больше человечности, чем в твари, которую я вижу перед собой. Увести его!

— Идём. — Куда? — Тащить верблюда!

Жаль, что нельзя арестовать человека за походы налево.

— Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен! Вас приказано арестовать. В случае сопротивления приказано применить силу. — Кому? — Что кому? — Кому применить силу в случае сопротивления, вам или мне? — Не понял… — Так, может, послать вестового переспросить? — Это невозможно. — Правильно. Будем оба выполнять приказ. Логично?

— Немедленно спускайся с лестницы с поднятыми руками! — Как я, по-вашему, это сделаю?

Ирма Мендель, венгерка, достала как-то в Коминтерне (1926 год) два билета в Большой Театр, в первые ряды. Следователь Клегель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно они провели весь спектакль, а после этого он повез её... Прямо на Лубянку.

Я полицейский и я тебя арестую. Ты нарушил закон, не я его писал, может я даже не согласен с ним, но я заставлю тебя его соблюдать и, как бы ты не молил, клянчил, просил или пытался понравится, я все ровно засажу тебя за решетку. Если ты побежишь, я догоню тебя, если нападешь — я буду драться, выстрелишь — получишь пулю в ответ. Отступать мне запрещает закон. Я — следствие твоего преступления, неоплаченный счет, твоя судьба со стволом и значком, но за ним бьется такое же сердце, как и у тебя. Я проливаю кровь, думаю, люблю и меня можно убить, но я не один. За мной стоят тысячи таких же как я сестер и братьев, готовых отдать за меня жизнь, а я за них. Мы друг за друга горой, тонкая синяя линия, предохраняющая жертву от хищника, добро от зла. Мы — полицейские...

— Кто такой? Что ты молчишь, как рыба об лёд? Кто такой? — Да я бродячий солдат, пеший пехотинец. Иду на родину, под Харьков. — А ну, идём. Ты есть арестованный.

Если уж вы арестованы — то разве еще что-нибудь устояло в этом землетрясении? Но затмившимся мозгом не способные охватить этих перемещений мироздания, самые изощренные и самые простоватые из нас не находятся и в этот миг изо всего опыта жизни выдавить что-нибудь иное, кроме как: — Я?? За что?!? — вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа.

Из-за меня арестовали двоих. Я мог только догадываться, что будет с ними. Было ясно, что любой немец рассказывающий мне правду считался предателем... С этого момента я вынужден был прятать любую информацию, как вор. Если Гестапо найдёт мои дневники, то там не будут указаны имена, адреса и улики ведущие к тем, с кем я разговаривал… Я не сомневался, что для меня было важным оставаться в Берлине и рассказывать правду. Нацистская Германия становилась огромным комом лжи... Кто-то должен остаться и рассказать всю правду.

И всегда это было страшно, потому что обыденно.

Тебе надо, ты и арестовывай.