Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-где уронила багрец, и замешкалась, будто решая, приниматься ей этак иль так? То отчается, краски мешая, и в смущенье отступит на шаг... То зайдётся от злости и в клочья всё порвёт беспощадной рукой... И внезапно, мучительной ночью, обретёт величавый покой. И тогда уж, собрав воедино все усилья, раздумья, пути, нарисует такую картину, что не сможем мы глаз отвести.
По октябрьскому лесу Шел я. Умиротворяла Тихость осени. Хотелось, Чтоб она тянулась долго С этой ясностью, с дождями, С днями длинными, глухими, С обнаженностью деревьев, С обостренностью их линий, И с каким-то странным чувством Одиночества, в котором Удовольствие находишь... Так я осень понимаю.
Зимний лес – гулкое, как выстрелы, карканье ворон, снег с еловой ветки, упавший за шиворот, следы, в которых не видно дна, пар от мокрых рукавиц и параллельные, то и дело пересекающиеся кривые лыжных следов; весенний лес – запах черной, еще мерзлой, земли, текущий во все стороны, захлебывающийся талой водой, ручей, тонкая белая полоска синей от холода кожи между свитером и джинсами, а на ней крупные пупырышки, которые только губами и можно растопить; летний лес – горячие капли золотистой смолы на медной коре, волосы, пахнущие шашлычным дымом, белый, в ромашках, сарафан, испачканный красным сухим вином и щекочущая сосновая иголка, которую никак не достать, если не расстегнуть две тысячи мелких, как божьи коровки, пуговиц, стремительно расползающихся под пальцами по спине и груди.
Лист осенний срывается вновь за окном И летит, петербургским ветрам покоряясь. Я же слышу не ветер, а лишь баритон, А потом вдруг фальцет… И опять восхищаюсь! Есть у осени имя в текущем году: Вы как будто бы весь растворен в листопаде. И я снова легко улыбаюсь дождю, Вдохновение с запахом листьев вдыхаю.
Запах пены морской и горящей листвы, И цыганские взоры ворон привокзальных. Это осень, мой друг! Это волны молвы О вещах шерстяных и простудах банальных.