Мне приснился сон. В ту самую ночь, когда я повстречалась с тобой. В этом сне был наш мир, и он был темным, потому что в нем не было малиновок. Малиновок, воспевающих любовь. И долгое время была одна лишь темнота. И вдруг на свободу вырвались тысячи и тысячи малиновок. Они летели вниз и несли с собой этот ослепляющий свет любви. И казалось, что эта любовь — единственное, что имеет значение, и так оно и было. И, думаю, это значит... что у нас будут неприятности, пока не прилетят малиновки.
Насколько моя жизнь похожа на сон, настолько же мои сны полны жизнью. В них живет музыка, порой прекрасная, порой пугающая. В них пестрые световые блики играют в струях волшебных ароматов, в них звуки сверкают ярче звезд, а звезды звенят, как колокольчики. В них на полнеба пылает и переливается полотнище северного сияния, похожее на гигантский театральный занавес.
You are my path, my home, my star, A beautiful tale within the tale. And when the dust needs to move on, I will tuck us in on a bed of snow, Painting white, silencing the valley we built, Together we'll sleep devoured by life.
Когда я вижу снежные горы, поднимающиеся вдали к облакам, — сердце мое трепещет от нежданного счастья: в нем просыпаются какие-то угасшие древние воспоминания... как если бы я уже созерцал когда-то эти видения и потому всегда тосковал по ним, как если бы начали исполняться самые дивные и священные обетования... Я стою захваченный и потрясенный и не знаю, можно ли верить этим призракам... Как легок, как смел этот взмах к небесам. Как нежны, как призрачны очертания. И как могущественны скрытые за ним земные массы. Я вижу землю, восходящую к небу, я вижу небо, ее обнимающее, я вижу, как земля теряется в небе, сливается с ним, — может быть, сама становится небом? Не сон ли это? Или, может быть, это видение есть сущая реальность, а плоская жизнь повседневности — всего-навсего тягостный сон?
Мой облик, жесты, взгляд — не я: Так нереален небосвод. Та суть во мне, что не моя, Моею жизнью не живет. <...> И лишь в чужой мне яви дня, Забывшей обо мне давно, Есть все места, где нет меня, Есть всё, чего мне не дано.
And when I close my eyes tonight To symphonies of blinding light, Like memories in cold decay, Transmissions echoing away. Far from the world of you and I Where oceans bleed into the sky...
Небо, космос, звезды… Они манят, зовут и поют. Они влекут к себе. И ночью девушке в первый раз приснилось, что она — громадный корабль, который идет по своей воле через космос. Приятно щекочет кожу-обшивку ледяной холод пространства, проносятся мимо метеориты, сияют лучи далеких звезд… Ей просто хорошо.
Что-то смутное печалит душу мне: то приснится, то забудется во сне, словно древний аромат в моей душе, исчезающий в туманном мираже, словно краски осыпающихся роз, словно горечь от невыплаканных слез о любви, что там, на грани временной, заблудилась и не встретилась со мной...
Когда настала ночь, была мне милость Дарована, алтарные врата Отворены, и в темноте светилась И медленно клонилась нагота, И, просыпаясь: «Будь благословенна!» - Я говорил и знал, что дерзновенно Моё благословенье: ты спала, И тронуть веки синевой вселенной К тебе сирень тянулась со стола, И синевою тронутые веки Спокойны были, и рука тепла.
Когда глаза закрыты, видеть и думать – это одно и то же, словно сон, но ты выбираешь, что произойдёт. Ты помнишь яркий свет и крики взрослых, и внутри тебя всё холодно. И ты думаешь о солнце, о том, какое оно тёплое, об облаках, о луне, о холоде, о воде, о монстрах, о «скрип-скрип» и «хаба-хаба», о счастье и грусти, о том, что у людей нет чести, и о смерти… Во рту стоит вкус крови, и ты высоко, словно шарик! Она снова говорит с тобой, как с маленьким. Она сделает для тебя всё что угодно, потому что она так рада, что опасность не убила тебя.
По вулицях ходять мертві, та їх не бачить ніхто. Свічки їм не ставлять у церкві. Крізь них проїжджають авто. Ніхто їм не скаже: Здрастуй. Ніхто не присвячує шпальт. У місті не топчуть рясту, у місті топчуть асфальт. Обличчя втомою стерті. Облом. Тарапата. Бедлам. По вулицях ходять мертві. Вони не читають реклам. Не їм сигналять клаксони. Не їм мигтить світлофор. Безсмертні душі безсонні, над ними святий омофор. І там, де тіні простерті каштанів і лип вікових, — по місту блукають мертві, які ще люблять живих.