И все же сны, которые я видела во время редких минут забытья, отчетливо отпечатались в моей голове. Они кажутся почти реальными, как воспоминания, хотя кто знает, насколько наши воспоминания реальны?
Людям, которых посещают по ночам сны знакомо ни с чем несравнимое счастье, которого лишен мир дневного света, экстаз и легкость на душе, сходные со вкусом меда на языке. Ведомо им и то, что объяснение восторга, который охватывает спящего, — это чувство ничем неограниченной свободы, которое он познает во сне. Это не свобода диктатора, навязывающего миру свою волю, а свобода художника, не скованного ничем, даже волей.
Клоун цвета леденцов по имени Дрёма Входит в мою комнату На цыпочках каждую ночь. Разбрасывает звездную пыль и тихо шепчет: «Засыпай. Теперь всё хорошо». Я закрываю свои глаза, И уплываю прочь В волшебную ночь.
И то, что в нас живет, и то, что дышит нами От вязки пуповин до выдоха в ничто, По скудости души мы именуем снами, С младых ногтей в мозгу построив решето.
Да, сном, и только сном, должны его назвать! И в этом мне пришлось сегодня убедиться: Мир — только сон... А я-то думал — явь, Я думал — это жизнь, а это снится...
И облако ее волос текло дождем в мой сон. И снилось мне жасмином былое лето. И платком карминным, трепещущим в ее руках, стекло оконное с рассветом приближалось ко мне ее губами. Жег огонь горящих уст. Горячая ладонь прощалась навсегда… Какая жалость! Ее рука была моей рекой, моей листвой, тоской моей — такой, что надо мною коршуном снижалось в разлуке с нею небо… Упокой меня, покой разрыва… И тоской сотри с доски стихи… Какая жалость!
Вначале величайшее достижение было сном. В желуде дремлет дуб; в яйце — птица; в высшем сне души шевелится ангел пробуждения. Сны — это семена реальности...