Большинство людей, современных особенно, верят в то, что всё автоматизированно и все внутренние процессы и обучения, тем более, должны происходить на автомате. И это пиз**ц. Такие существа никогда опыта не набираются.
Белла: — А эта картина не оригинал? Уильям: — А знаешь, вполне возможно. Берни: — Она предлагала тебе общаться? Уильям: — Да. Берни: — Это хорошо. Уильям: — Что? Берни: — Ну, когда тебе предлагают дружить, это ведь здорово, а? Уильям: — Это было очень искренне. Я знаю она актриса и может сыграть всё, что захочет, но она сказала, что можно быть знаменитой, но остаться при этом... просто девушкой, которая пришла к парню, и говорит, что любит его.
Вообще для нее имело значение только будущее и, пожалуй, чуть-чуть настоящее, но к чужому опыту она была абсолютно равнодушна, как, впрочем, все молодые; ее нисколько не занимало, что все повторяется из поколения в поколение, и пережитое чему-то нас уже научило или могло бы научить.
Когда мне мужчины говорят: «Я прошёл армию... Афганистан... Чечню...» — я отвечаю: всякая женщина, которая родила в совке, прошла разом и Афган, и Чечню.
Отовсюду слышится: «Ужасный високосный год...» Мы с детства умеем сваливать на кого-то вину за то, что происходит с нами. Год здесь не при делах. Мы с вами живём так, что там, наверху, уже и не знают, что ещё нам надо показать, чтобы дошло... Что дошло? Да ведь до каждого своё.
О писателях говорят, будто жизненный опыт они получают в первые двадцать лет своей жизни — остальные годы только умножают наблюдения. Но я думаю, что это верно и для нас, простых смертных.
Не рябой, кожа гладкая. Бородка пробивается, глаза слишком ясные. Ни тебе галлонов вина, ни облаков дурхангового дыма, ни тяжёлых тел, которые ждут своей очереди впихнуться в тебя, в то место, которое поначалу было уязвимым, но скоро отгородилось от всего по-настоящему реального, всего по-настоящему важного. Я им давала только иллюзию того, что они внутри меня, тупичок, карман. Можешь ты понять, о чём я говорю?