21 коротких цитата персонажа «Ирвин Ялом»

21 цитата персонажа «Ирвин Ялом» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Мэрилин больше нет, и настоящая жизнь кончена. Мне тяжело и грустно, и я знаю, что никто не может это исправить. Мэрилин умерла. Я представляю её разлагающееся тело в гробу. Теперь она живёт только в моём сознании.

   Мэрилин больше нет, и настоящая жизнь кончена. Мне тяжело и грустно, и я знаю, что никто не может это исправить. Мэрилин умерла. Я представляю её разлагающееся тело в гробу. Теперь она живёт только в моём сознании.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
2. «

   Помнишь, я говорил, что, когда ты умрёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

   Помнишь, я говорил, что, когда ты умрёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
3. «

   – Я думаю, что они [ваши стихи] прекрасны, – искренне сказал я. Салли заплакала. – Но они же фальшивка. И я тоже фальшивка. Эти несколько месяцев, когда я их писала, были лучшим временем в моей жизни, но всё же эти стихи выросли на навозной куче. Оставшиеся пятнадцать минут сессии мы провели за обсуждением великих произведений искусства, имевших неприглядное происхождение. Один за другим приводил я аргументы в пользу того, чтобы даровать жизнь этим ни в чём не повинным стихам. Я говорил Салли, что превращение навоза в красоту есть победа искусства и что, если бы не болезненные страсти, смерть, отчаяние и утрата, то множество великих произведений искусства никогда не родились бы на свет. В конце концов мне удалось её убедить, и она перепечатала шестьдесят шесть стихотворений к Остину на компьютере. Я чувствовал себя героем, спасшим из пламени ценнейший древний манускрипт.

   – Я думаю, что они [ваши стихи] прекрасны, – искренне сказал я. Салли заплакала. – Но они же фальшивка. И я тоже фальшивка. Эти несколько месяцев, когда я их писала, были лучшим временем в моей жизни, но всё же эти стихи выросли на навозной куче. Оставшиеся пятнадцать минут сессии мы провели за обсуждением великих произведений искусства, имевших неприглядное происхождение. Один за другим приводил я аргументы в пользу того, чтобы даровать жизнь этим ни в чём не повинным стихам. Я говорил Салли, что превращение навоза в красоту есть победа искусства и что, если бы не болезненные страсти, смерть, отчаяние и утрата, то множество великих произведений искусства никогда не родились бы на свет. В конце концов мне удалось её убедить, и она перепечатала шестьдесят шесть стихотворений к Остину на компьютере. Я чувствовал себя героем, спасшим из пламени ценнейший древний манускрипт.

   — Ирвин Ялом · книга
4. «

   Мэрилин открывает первую часть и с большим воодушевлением начинает читать вслух. Откинувшись на спинку кресла и держа её за руку, я мурлычу в экстазе, вслушиваясь в каждое слово. Это просто рай: какое счастье иметь жену, которая обожает читать вслух прозу Диккенса. Для меня это момент волшебства. С тех пор как мы были подростками, Мэрилин подарила мне бесчисленное множество таких моментов.

   Мэрилин открывает первую часть и с большим воодушевлением начинает читать вслух. Откинувшись на спинку кресла и держа её за руку, я мурлычу в экстазе, вслушиваясь в каждое слово. Это просто рай: какое счастье иметь жену, которая обожает читать вслух прозу Диккенса. Для меня это момент волшебства. С тех пор как мы были подростками, Мэрилин подарила мне бесчисленное множество таких моментов.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
5. «

   Смерть умеет привлекать внимание и навсегда запечатлевается в памяти.

   Смерть умеет привлекать внимание и навсегда запечатлевается в памяти.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
6. «

   … сейчас, через восемьдесят восемь дней после смерти Мэрилин, я смотрю на портрет и снова поражаюсь её красоте. Я хочу обнять её, прижать к своей груди, поцеловать. Но слёз уже меньше; я не чувствую ни мучительной раны в груди, ни жгучей боли. Да, я знаю, что смерть ждёт меня, что смерть ждёт всякое живое существо. Но с тех пор, как умерла Мэрилин, мысли о собственной кончине даже не приходят мне в голову. Хотя мне тяжело об этом думать, я не охвачен страхом. Такова природа жизни и сознания. Я благодарен за то, что у меня было.

   … сейчас, через восемьдесят восемь дней после смерти Мэрилин, я смотрю на портрет и снова поражаюсь её красоте. Я хочу обнять её, прижать к своей груди, поцеловать. Но слёз уже меньше; я не чувствую ни мучительной раны в груди, ни жгучей боли. Да, я знаю, что смерть ждёт меня, что смерть ждёт всякое живое существо. Но с тех пор, как умерла Мэрилин, мысли о собственной кончине даже не приходят мне в голову. Хотя мне тяжело об этом думать, я не охвачен страхом. Такова природа жизни и сознания. Я благодарен за то, что у меня было.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
7. «

   Болезнь моей жены означает, что она, по всей вероятности, умрёт раньше меня. Но вскоре наступит и мой черёд. Странно, но я не боюсь смерти. Зато мысль о жизни без Мэрилин вызывает настоящий ужас. Да, я знаю, что исследования, в том числе и мои собственные, показывают, что горе конечно: достаточно прожить один год – четыре сезона, дни рождения и годовщину смерти, праздники, все двенадцать месяцев, – и боль утихает. Через два годовых цикла большинство пациентов снова возвращаются к жизни. Так я писал в своих книгах, но я сомневаюсь, что в моём случае это сработает. Я люблю Мэрилин с тех пор, как мне исполнилось 15 лет, и не мыслю жизни без неё. Едва ли мне удаётся полностью восстановиться после её ухода. Я прожил прекрасную, насыщенную жизнь. Все мои мечты и стремления давно реализованы. Я перестал быть незаменимым.

   Болезнь моей жены означает, что она, по всей вероятности, умрёт раньше меня. Но вскоре наступит и мой черёд. Странно, но я не боюсь смерти. Зато мысль о жизни без Мэрилин вызывает настоящий ужас. Да, я знаю, что исследования, в том числе и мои собственные, показывают, что горе конечно: достаточно прожить один год – четыре сезона, дни рождения и годовщину смерти, праздники, все двенадцать месяцев, – и боль утихает. Через два годовых цикла большинство пациентов снова возвращаются к жизни. Так я писал в своих книгах, но я сомневаюсь, что в моём случае это сработает. Я люблю Мэрилин с тех пор, как мне исполнилось 15 лет, и не мыслю жизни без неё. Едва ли мне удаётся полностью восстановиться после её ухода. Я прожил прекрасную, насыщенную жизнь. Все мои мечты и стремления давно реализованы. Я перестал быть незаменимым.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
8. «

   Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.

   Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
9. «

   Большую часть утра я провожу в своём кабинете, в трёх минутах ходьбы от дома, а потом захожу в кабинет Мэрилин. Я потрясён. Половина её книжный полок пуста. Меня об этом не предупредили. Передать книги в студенческую библиотеку – прекрасная идея, но я знаю, что ни за что на свете не смог бы сделать то, что сделала она. Я просто не хочу быть свидетелем того, как исчезают самые значимые для меня вещи. После моей смерти – пожалуйста, но только не до.

   Большую часть утра я провожу в своём кабинете, в трёх минутах ходьбы от дома, а потом захожу в кабинет Мэрилин. Я потрясён. Половина её книжный полок пуста. Меня об этом не предупредили. Передать книги в студенческую библиотеку – прекрасная идея, но я знаю, что ни за что на свете не смог бы сделать то, что сделала она. Я просто не хочу быть свидетелем того, как исчезают самые значимые для меня вещи. После моей смерти – пожалуйста, но только не до.

   — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
10. «

    Потерять часть своей жизни, когда ты ещё жив – вот это по-настоящему страшно. Без неё [жены] острова, пляжи, друзья по всему миру, чудесные путешествия, которые мы совершили вместе, исчезнут, если не считать нескольких выцветших воспоминаний.

    Потерять часть своей жизни, когда ты ещё жив – вот это по-настоящему страшно. Без неё [жены] острова, пляжи, друзья по всему миру, чудесные путешествия, которые мы совершили вместе, исчезнут, если не считать нескольких выцветших воспоминаний.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
11. «

    Остаток дня мы с Мэрилин проводим вместе: мой первый порыв – не спускать с неё глаз, быть постоянно рядом, держать за руку и не отпускать. Я влюбился в неё семьдесят три года назад, и мы только что отпраздновали шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы. Я знаю, что это необычно – любить другого человека так сильно и так долго. Но даже сейчас, когда она входит в комнату, я оживляюсь. Я восхищаюсь в ней всем – её грацией, красотой, добротой и мудростью. <…> Наши отношения не всегда были безоблачными: и у нас были разногласия и ссоры, но мы всегда были откровенны и честны друг с другом и всегда, всегда ставили наши отношения превыше всего.

    Остаток дня мы с Мэрилин проводим вместе: мой первый порыв – не спускать с неё глаз, быть постоянно рядом, держать за руку и не отпускать. Я влюбился в неё семьдесят три года назад, и мы только что отпраздновали шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы. Я знаю, что это необычно – любить другого человека так сильно и так долго. Но даже сейчас, когда она входит в комнату, я оживляюсь. Я восхищаюсь в ней всем – её грацией, красотой, добротой и мудростью. <…> Наши отношения не всегда были безоблачными: и у нас были разногласия и ссоры, но мы всегда были откровенны и честны друг с другом и всегда, всегда ставили наши отношения превыше всего.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
12. «

    Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.

    Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
13. «

    Мы оба чувствуем, что прожили свою жизнь максимально полно. Из всех идей, с помощью которых я пытался унять страх смерти у своих пациентов, ни одна не была более действенной и притягательной, нежели идея жить без сожалений. Мы с Мэрилин не жалеем ни о чём – мы жили полно и смело. Мы не упустили ни одной возможности узнать что-то новое и взяли от жизни всё, что могли.

    Мы оба чувствуем, что прожили свою жизнь максимально полно. Из всех идей, с помощью которых я пытался унять страх смерти у своих пациентов, ни одна не была более действенной и притягательной, нежели идея жить без сожалений. Мы с Мэрилин не жалеем ни о чём – мы жили полно и смело. Мы не упустили ни одной возможности узнать что-то новое и взяли от жизни всё, что могли.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
14. «

    Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.

    Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
15. «

    Вчера вечером я узнал, что начался третий сезон сериала Нетфликс «Корона». Первый и второй сезоны мы с Мэрилин смотрели пару лет назад. Я начала смотреть третий сезон и увлёкся. Мне понравились первые две серии, но третья показалась мне странно знакомой. Я всё тщательно перепроверил – оказалось, что я смотрел вовсе не третий сезон, а первый, который уже видел. Разумеется, мне захотелось рассказать об этом Мэрилин, но я тут же вернулся к действительности: Мэрилин никогда не узнает об этом. Скорее всего, она бы огорчилась: её беспокоила, а иногда и раздражала моя пористая память. С другой стороны, я мог живо представить её изумление и смеющиеся глаза: подумать только, я смотрел фильм и только через три часа понял, что уже видел его. Печатая эти слова, я чувствую, что что-то сжимается у меня в груди. Я отдал бы всё… всё… лишь бы увидеть её улыбку.

    Вчера вечером я узнал, что начался третий сезон сериала Нетфликс «Корона». Первый и второй сезоны мы с Мэрилин смотрели пару лет назад. Я начала смотреть третий сезон и увлёкся. Мне понравились первые две серии, но третья показалась мне странно знакомой. Я всё тщательно перепроверил – оказалось, что я смотрел вовсе не третий сезон, а первый, который уже видел. Разумеется, мне захотелось рассказать об этом Мэрилин, но я тут же вернулся к действительности: Мэрилин никогда не узнает об этом. Скорее всего, она бы огорчилась: её беспокоила, а иногда и раздражала моя пористая память. С другой стороны, я мог живо представить её изумление и смеющиеся глаза: подумать только, я смотрел фильм и только через три часа понял, что уже видел его. Печатая эти слова, я чувствую, что что-то сжимается у меня в груди. Я отдал бы всё… всё… лишь бы увидеть её улыбку.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
16. «

    Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

    Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
17. «

    … сейчас, впервые с тех пор, как ты ушла, я думаю, что могу сказать: «Не беспокойся обо мне: я снова начинаю возвращаться к жизни». Ты здесь, со мной, всё время.

    … сейчас, впервые с тех пор, как ты ушла, я думаю, что могу сказать: «Не беспокойся обо мне: я снова начинаю возвращаться к жизни». Ты здесь, со мной, всё время.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
18. «

    Дело не в чувстве одиночества. Я должен понять, что некое событие или переживание может быть ценно, интересно и важно, даже если я единственный, кто о нём знает, – даже если я не могу рассказать о нём Мэрилин.

    Дело не в чувстве одиночества. Я должен понять, что некое событие или переживание может быть ценно, интересно и важно, даже если я единственный, кто о нём знает, – даже если я не могу рассказать о нём Мэрилин.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
19. «

    Неожиданно в моём сознании возникает образ одинокого старика, которые любуется пылающим закатом. Он восхищён и поглощён окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!

    Неожиданно в моём сознании возникает образ одинокого старика, которые любуется пылающим закатом. Он восхищён и поглощён окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга
20. «

    Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

    Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

    — Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом · книга