20 цитат персонажа «Нина» для поста в соцсетях

Ниже 20 цитат персонажа «Нина»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Любую работу нужно делать добросовестно и думать об её перспективах.

   Любую работу нужно делать добросовестно и думать об её перспективах.

   — Светлана Бестужева-Лада · книга
2. «

   — Назовите самый простой способ украсть бумажник. — Нож к горлу? — Дуло в спину? — Яд в напиток? — Вы просто ужасны.

   — Назовите самый простой способ украсть бумажник. — Нож к горлу? — Дуло в спину? — Яд в напиток? — Вы просто ужасны.

   — Ли Бардуго · книга
3. «

   Жизнь безжалостна, как нож гинеколога!

   Жизнь безжалостна, как нож гинеколога!

   — Юрий Поляков · книга
4. «

   Чувствовать боль другого, испытывая невыносимое чувство вины, и при этом даже пальцем не пошевелить, чтобы как-то изменить ситуацию... Наверное, в этом и есть твое счастье и наслаждение. Самое парадоксальное, что только сейчас до меня начало доходить, что влюблена я (была?) вовсе не в тебя. А в того милого и трогательного мальчика, которого встретила ветреным и солнечным днем двадцать восьмого апреля. Жаль, что его ты выпускаешь на свет божий исключительно для соблазна. Есть ли он на самом деле? Или существует только как элемент твоей любимой игры? Я знаю, что прощала тебе то, чего не одна здравомыслящая женщина не простила бы. Но я это делала, поскольку не воспринимала тебя как взрослого и зрелого человека. И в этом состоит, наверное, моя ошибка.

   Чувствовать боль другого, испытывая невыносимое чувство вины, и при этом даже пальцем не пошевелить, чтобы как-то изменить ситуацию... Наверное, в этом и есть твое счастье и наслаждение. Самое парадоксальное, что только сейчас до меня начало доходить, что влюблена я (была?) вовсе не в тебя. А в того милого и трогательного мальчика, которого встретила ветреным и солнечным днем двадцать восьмого апреля. Жаль, что его ты выпускаешь на свет божий исключительно для соблазна. Есть ли он на самом деле? Или существует только как элемент твоей любимой игры? Я знаю, что прощала тебе то, чего не одна здравомыслящая женщина не простила бы. Но я это делала, поскольку не воспринимала тебя как взрослого и зрелого человека. И в этом состоит, наверное, моя ошибка.
5. «

   Ты играл самыми нежными и сильными пальцами на всех струнах моей души. Ты заново сочинил седьмую симфонию Бетховена, перебирая клавиши моего тела; немного несмело, в задумчивости, в очевидном желании, но ни одной фальшивой ноты не вырвалось из меня, ни одна струнка не оказалось лишней или неважной. Ты пел своим телом сонеты, душа отзывалась буквами, которые ты любил рисовать на мне пальцами, сквозь кружево, сжимая кожу. Ты плел косы из моих волос, затягивая их тугими резинками, чтобы смысл никогда не рассыпался. Ты завязывал узелки памяти везде, где прикасался ко мне губами. Ты пришивал мое тело к своему самой тонкой иглой, чтобы я ничего не почувствовала, только лишь потом познала бы сладость от того, что теперь ты неизвестно почему всегда был рядом.

   Ты играл самыми нежными и сильными пальцами на всех струнах моей души. Ты заново сочинил седьмую симфонию Бетховена, перебирая клавиши моего тела; немного несмело, в задумчивости, в очевидном желании, но ни одной фальшивой ноты не вырвалось из меня, ни одна струнка не оказалось лишней или неважной. Ты пел своим телом сонеты, душа отзывалась буквами, которые ты любил рисовать на мне пальцами, сквозь кружево, сжимая кожу. Ты плел косы из моих волос, затягивая их тугими резинками, чтобы смысл никогда не рассыпался. Ты завязывал узелки памяти везде, где прикасался ко мне губами. Ты пришивал мое тело к своему самой тонкой иглой, чтобы я ничего не почувствовала, только лишь потом познала бы сладость от того, что теперь ты неизвестно почему всегда был рядом.
6. «

   Нас делает бессмертными кто-то другой — тот, в чьих мыслях мы обитаем, кому не даем покоя. Даже сейчас, пока я еще живу, не являюсь ли я лищь чьей-то фантазией? А для тех, кто нас не знает и никогда уже не узнает, мы и после смерти, и при жизни являемся ничем, да просто — не являемся. Те, кто нас любит и ненавидит, презирает и восхищается, для них мы и после смерти останемся такими — явленными в чистоте и парадоксальности образа, слов и деяний. Пока есть те в чьих словах, мы будем означены как живой или как мертвый, мы есть бессмертные. Нас сделают бессмертными наши дети, в чьих глазах мы непременно узнаем себя. А после нашей смерти кто-то узнает в них нас.

   Нас делает бессмертными кто-то другой — тот, в чьих мыслях мы обитаем, кому не даем покоя. Даже сейчас, пока я еще живу, не являюсь ли я лищь чьей-то фантазией? А для тех, кто нас не знает и никогда уже не узнает, мы и после смерти, и при жизни являемся ничем, да просто — не являемся. Те, кто нас любит и ненавидит, презирает и восхищается, для них мы и после смерти останемся такими — явленными в чистоте и парадоксальности образа, слов и деяний. Пока есть те в чьих словах, мы будем означены как живой или как мертвый, мы есть бессмертные. Нас сделают бессмертными наши дети, в чьих глазах мы непременно узнаем себя. А после нашей смерти кто-то узнает в них нас.
7. «

   Кто мы есть, как не биологические единицы, животные, «двуногое без перьев»? Я отвечу на твой вопрос, чем мы отличаемся от пауков. Пауки не знают, что их сожрут. Животным неведомо знание о собственной смерти. Ни знание, не представление, ни ожидание, ни предвкушение, ни отрицание. Эта сомнительная привилегия дана только человеку. Это его, уж извините, видовая особенность.

   Кто мы есть, как не биологические единицы, животные, «двуногое без перьев»? Я отвечу на твой вопрос, чем мы отличаемся от пауков. Пауки не знают, что их сожрут. Животным неведомо знание о собственной смерти. Ни знание, не представление, ни ожидание, ни предвкушение, ни отрицание. Эта сомнительная привилегия дана только человеку. Это его, уж извините, видовая особенность.
8. «

   Для того, кто попробовал смерть на вкус, былые привязанности не имеют никакого значения, что бы он сам об этом не думал.

   Для того, кто попробовал смерть на вкус, былые привязанности не имеют никакого значения, что бы он сам об этом не думал.

   — Макс Фрай · книга
9. «

   От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской глупостью места: — Лидк, вот слушай: «Он долго целовал её отзывчивое тело, словно хотел губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом властно, почти грубо вошел в неё...» — И заблудился... — И заблудился! — подхватывала Нинка, хохоча.

   От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской глупостью места: — Лидк, вот слушай: «Он долго целовал её отзывчивое тело, словно хотел губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом властно, почти грубо вошел в неё...» — И заблудился... — И заблудился! — подхватывала Нинка, хохоча.

   — Юрий Поляков · книга
10. «

    У меня теория есть на эту тему. Вот у меня есть вся моя энергия, да? И я её хочу отдавать только тебе. Потому что ты мой. И пока я её всю тебе отдаю, у нас с тобой всё будет хорошо. Мы будем вместе, и с тобой ничего плохого не случится. Это как такое защитное поле в фантастике. Как невидимый купол над нами. Над тобой. А если я начну отдавать ещё кому-то частичку своей энергии, то это поле сразу ослабнет. Нас и к друг другу не будет притягивать, и в куполе будут трещины. И тогда он может рухнуть нам на головы. Мне — и тебе. А я этого не хочу. Я этого боюсь. Я ведь люблю всё-таки.

    У меня теория есть на эту тему. Вот у меня есть вся моя энергия, да? И я её хочу отдавать только тебе. Потому что ты мой. И пока я её всю тебе отдаю, у нас с тобой всё будет хорошо. Мы будем вместе, и с тобой ничего плохого не случится. Это как такое защитное поле в фантастике. Как невидимый купол над нами. Над тобой. А если я начну отдавать ещё кому-то частичку своей энергии, то это поле сразу ослабнет. Нас и к друг другу не будет притягивать, и в куполе будут трещины. И тогда он может рухнуть нам на головы. Мне — и тебе. А я этого не хочу. Я этого боюсь. Я ведь люблю всё-таки.

    — Дмитрий Глуховский · книга
11. «

    Я не понимаю, чем я занималась три года брака, но точно не сексом.

    Я не понимаю, чем я занималась три года брака, но точно не сексом.
12. «

    Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда, к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами.

    Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда, к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами.

    — Антон Павлович Чехов · книга
13. «

    — Просто доверься мне. — Каз, я бы не доверила тебе и шнурки на своей обуви завязать. Ты бы обязательно их украл.

    — Просто доверься мне. — Каз, я бы не доверила тебе и шнурки на своей обуви завязать. Ты бы обязательно их украл.

    — Ли Бардуго · книга
14. «

    Ни у одного Штирлица не бывает таких честных глаз, как у гульнувшей бабы! В Библии так и написано: не отыскать следа птицы в небе, змеи на камнях и мужчины в женщине...

    Ни у одного Штирлица не бывает таких честных глаз, как у гульнувшей бабы! В Библии так и написано: не отыскать следа птицы в небе, змеи на камнях и мужчины в женщине...

    — Юрий Поляков · книга
15. «

    Не считай русской каждую блондинку.

    Не считай русской каждую блондинку.
16. «

    Недоверие – яд. Как только оно вползает в отношения, становится тяжело все, что раньше было легко.

    Недоверие – яд. Как только оно вползает в отношения, становится тяжело все, что раньше было легко.

    — Даниэль Шпек · книга
17. «

    Смысл и бессмыслие смерти — это и есть смысл и бессмыслие жизни. Мы ничтожные элементы космоса, продукты распада и возражения бытия. Мы есть части мирового порядка и сопротивления ему. Человек перестает быть энимал-сапиенс, когда твои мысли способны разгадать очередную загадку мироздания. Или когда человек проникается неповторимым и самым удивительным из доступных нам чувств — вместе-бытия, или двоицы. Когда он наслаждается чем-то прекрасным на грани трогательности, и что заставляет смеяться и плакать одновременно. И в этом всем открывается подлинная человеческая свобода.

    Смысл и бессмыслие смерти — это и есть смысл и бессмыслие жизни. Мы ничтожные элементы космоса, продукты распада и возражения бытия. Мы есть части мирового порядка и сопротивления ему. Человек перестает быть энимал-сапиенс, когда твои мысли способны разгадать очередную загадку мироздания. Или когда человек проникается неповторимым и самым удивительным из доступных нам чувств — вместе-бытия, или двоицы. Когда он наслаждается чем-то прекрасным на грани трогательности, и что заставляет смеяться и плакать одновременно. И в этом всем открывается подлинная человеческая свобода.
18. «

    Умей нести свой крест и веруй.

    Умей нести свой крест и веруй.

    — Антон Павлович Чехов · книга
19. «

    А кто сказал, что изъяны — это не то, что должно существовать априори?

    А кто сказал, что изъяны — это не то, что должно существовать априори?
20. «

    — У меня все пройдет, правда же? — Пройдет, милая. Нет боли, которая бы не прошла, все проходит. Если бы не проходило, то и жить нельзя.

    — У меня все пройдет, правда же? — Пройдет, милая. Нет боли, которая бы не прошла, все проходит. Если бы не проходило, то и жить нельзя.

    — Нина · фильм